Цвет любви - рыжий! (СИ) - "Наранга" - Страница 20

А они все шли и шли, шли и шли. Алиса, не привыкшая к походам, давно перестала отмечать время. Оно слилось в один бесконечно длящийся промежуток, состоящий из однообразных шагов: левой и правой, левой и правой…

Поле, которое при взгляде со стороны деревни казалось большим, но все же обозримым, изнутри ощущалось необъятным. То ли время здесь текло иначе, растягивалось, как горячая ириска, то ли пространство делилось каждым шагом надвое, не позволяя путникам достичь края поля (как Ахиллесу никогда не суждено догнать черепаху).

Ноги начали ныть, а сознание затуманилось от монотонности и мельтешения света. Алиса уже подумывала, что они заблудились в этом волшебном лабиринте солнечных лучей, потерялись на единственной прямолинейной тропе, как вдруг впереди завиднелось что-то голубое. Выход из бесконечного тоннеля, небо!

Когда они, наконец, выбрались к лесу, Алиса обернулась. Поле подсолнухов стояло сомкнутой стеной, непроницаемой и безмолвной. Будто бабушка и внучка только что не прошли его насквозь.

И тут ее взгляд упал на опушку. Там, стуча хвостом по земле и преданно смотря на них умными карими глазами, сидел Филимон. Лохматый пес-дворняга, частый гость Любавы.

– Так вот кто впереди нас все время крался! – воскликнула Алиса, и сердце ее радостно екнуло при виде знакомой морды. Любава улыбнулась.

– Он нас сторожит. Проводил вот. Филенька, где же твоя палочка?

Пес, словно поняв ее, фыркнул, шмыгнул в кусты. Через мгновение он вынырнул обратно, гордо неся в зубах основательно обгрызенную палку. Алиса не была уверена, что это та самая, с которой он играл в саду, но вид у нее был самый что ни на есть любимый и заслуженный.

Люба потрепала пса за ушами, и он, виляя хвостом, припустил вперед, явно намереваясь сопровождать их и дальше. Но усталые ноги людей просили отдыха. Путешественницы присели на травку чтобы немного перекусить и восстановить силы. Эта идея пришлась Филимону по вкусу и, конечно, ему перепало несколько кусков – никто не в силах отказать просьбе в собачьих глазах.

Мед решили пока поберечь. До особых случаев. Надеясь, что их не представится.

31

Начало путешествия по Дальнему лесу совершенно неожиданно оказалось приятной прогулкой. Светлая просторная дубрава, наполненная солнцем – восхитительное творение естественной архитектуры. Внучка и бабушка шли, наслаждаясь этим храмом природы, и занимали себя неспешной беседой.

Любава продолжила рассказ о подсолнухах:

– Поле это выросло сразу после великой засухи. Мы с ним одногодки. Его породил волшебный дождь, что пришел по просьбе моей матушки, твоей прабабки. Видать потому оно меня и слушает внимательней, чем других.

– А меня оно тоже послушается? – Тут же предположила Алиса. – Ведь я твоя внучка, во мне кровь Алены…

Люба скользнула по ней удивленным взглядом.

«Ой, черт! – сообразила Алиса. – Запалилась… Она ж не говорила, как зовут ее мать!»

Но бабушка как ни в чем не бывало ответила:

– Может, и послушает. Но ни за что не послушается. Говорю тебе, повторяю, а ты все никак не усвоишь – мы тут не хозяева, а просители. Поуговаривать можем, обмен предложить, умолять, а приказывать – так у нас не заведено. Да и поди-ка ты им прикажи…

Любава неодобрительно покачала головой.

– Вон залесские доприказывались. Возомнили себя владыками. И что у них вышло? Хранителей обидели, стражей своих древних оскорбили, да потом вместо того, чтобы прощение вымаливать да за дурь свою расплачиваться, взяли да порубили дерева!

Любава сделала жест, который Алиса, если бы все еще жила в городе, назвала «рука-лицо».

– А поле-то наше золотое, – вернулась бабушка к прежней теме, и в голосе прозвучала искренняя благодарность и гордость, – оно ведь не только красота да урожай. Оно нам и как живой щит. Могучий щит. Деревня-то наша, почитай, островок надежности в мире непостоянства и метания сил. В ней и вблизи ее природные формы устойчивы, звери и растения не агрессивны, злые намерения отталкиваются или угасают…

Она вдруг прервалась на полуслове и, схватив Алису за запястье, увлекла ее за собой к толстенному дубовому стволу. Филя выскочил откуда-то, приник к их ногам и тихонько заскулил, поджав хвост.

Люба быстро порылась в своей котомке и достала горшочек с медом. Глянула на знак и вскрыла, размотав крышку.

– На-ка, вкуси, – громким шепотом приказала она внучке, и сунула той в руку деревянную ложку, – да поскорее! Две ложки.

– А с чем он? – Алиса растерялась.

– Ешь давай! И замри.

Алиса подчинилась. Вкус у этого меда был, мягко говоря, не сахар, а говоря прямо - горькая полынь. Насилу проглотила.

– Запить бы чем, – прошептала она, возвращая бабушке горшок и ложку.

– Замри, сказала! – цыкнула на нее Люба и сама проглотила две ложки меда. – И молчи!

Пес смотрел на них снизу-вверх. Тоже, что ли, хочет медку Трофимова отведать?

– Твое время, Филя. Выручай нас! – Люба погладила пса по голове.

А он словно того ждал. С рычанием и громким лаем, задрав хвост, ринулся куда-то, отбежал метров на полста, взвизгнул, и уже совсем с другим, перепуганным лаем понесся мимо них в обратную сторону. Будто хотел предупредить кого-то, кто идет далеко позади, о страшной опасности. Поднять тревогу. Неужто медведь?!

Алиса невольно вздрогнула. И тут же мысленно обругала себя за это: ведь нужно затаиться. Она замерла и старалась дышать как можно тише и ровнее. Но мысли-то не остановишь… А что, если это тот самый медведь? Слуга колдуна или сам колдун, обернувшийся медведем, или медведолак, то есть медвежий оборотень по своей природе? Вдруг он теперь ее выслеживает?

Алиса ощутила приступ паники и отчаянно пыталась ей не поддаться. Она беспомощно посмотрела на Любаву, и та медленно, словно опасаясь лишний раз колыхнуть воздух, взяла руку внучки в свою. Тут же горячая волна пробежала по телу Алисы, сжигая страх и неуверенность. Кем бы ни был этот зверь, он их не найдет. А если найдет, они ему покажут!

Что конкретно они могут показать огромному медведю, да еще и колдуну, она не думала. Да и не надо об этом думать в такие моменты. Ведь нужна уверенность, чтобы не поддаться страху, только-то и всего. Чтобы отсидеться незамеченными.

И тут земля под их ногами мелко задрожала. С дуба сорвался желудь и довольно ощутимо стукнул Алису в плечо.

А еще через несколько секунд мимо них на приличной скорости, подпрыгивая на ходу, пронеслись четыре огромных колючих шара – каждый диаметром с человека. Быстро прокатились и покатили дальше… Но только три из них! Четвертый резко остановился, вонзив шипы в податливую землю.

Больше всего он напоминал каштановый ежик-переросток, только цветом был иссиня-черный, с индиговыми пятнами. Каждый шип завершался бледно-лимонным наконечником, и как-то совсем не хотелось знакомиться с ним поближе – наверняка какой-нибудь яд. Хотя такой махине и яд не нужен – наедет, и поминай как звали.

Он остановился, а затем одним внезапным движением вывернулся наизнанку! Шипы на миг сошлись где-то внутри него, сверкнув чем-то подозрительно напоминающим электрический разряд. А снаружи показалась пенная субстанция лилового цвета. Она пульсировала. Или дышала. Или дышала и пульсировала – кто ж ее разберет?!

Алисе почудилось, что она снова в кошмарном сне. Пожалуй, только врожденная сила воли, трезвомыслие будущего юриста и, возможно, в наибольшей мере – бабушкина рука, все еще сжимавщая ее запястье, удержали ее на месте и не позволили броситься бежать или лезть на дерево.

32

Место оказалось на редкость удачным. Лощина, прикрытая кустами, по дну которой протекает громко журчащий ручеек с прозрачной водой. На плоском камне удобно сидеть, а рядом можно и развести огонь. Любава махнула рукой на опасения Алисы, что дым их выдаст. Заявила, что «уж с этим-то я справлюсь».

Они покормили Филимона и обустроили нехитрый лагерь. Бабушка обставила на пятьдесят метров вокруг сторожки из веточек, чтобы предупреждали тех, кто внутри, и путали тех, кто снаружи. А прямо вокруг камня, в радиусе десяти шагов, повтыкала палочек с хитро повязанными на них нитками – чтобы скрывали все, что внутри круга, выдавая вид из прошлого вчера за настоящее сегодня.