"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 (СИ) - Руоккио Кристофер - Страница 58

– Это не очень трудно. Они не охраняют рыбу, – сказала Кэт и, повернув влево, двинулась дальше.

Я поспешил следом, высоко поднимая колени и стараясь ступать точно за ней. При моем преимуществе в весе идти в воде было легче, даже несмотря на то что я почти задевал головой потолок.

– В чем же тогда дело?

Я не отводил взгляда от ее покачивающихся узких бедер, от мокрого платья, облепившего фигуру.

Она снова оглянулась, и глаза ее сверкнули в полутьме.

– Ты меня не слушал. Они… – Кэт покачала головой, – они неправильные.

Первое, на что я обратил внимание, это монотонный гул. Поначалу я решил, что жужжат мухи – неизбежный бич всех пораженных болезнью городов. Только звук был глубже, чем шум насекомых, глубже, чем человеческие голоса. Воздух вибрировал, словно мы находились внутри огромного мощного барабана, и даже самые мелкие волоски на моих руках встали дыбом. Кэт отшатнулась от этого звука обратно к тому месту, где мы вскарабкались на причал позади тонкостенного склада. На мгновение я решил, что гул доносится с пролетающих высоко в небе ракет. Определить точное направление на источник звука было трудно, но он явно находился где-то поблизости. У дальнего края причала покачивались на волнах два длинных рыболовных траулера с облупленной сине-белой краской и пятнами соли и ржавчины. Я бросился через причал, таща Кэт за собой, чтобы укрыться в тени стальных рефрижераторных контейнеров, поблескивающих запотевшими стенками. Я прижался лбом к металлу, наслаждаясь его холодом и мимолетным ощущением чистоты от прикосновения свежей воды к покрытой коркой соли коже. Подняв голову, я быстро отыскал то, что мне требовалось: пожарную лестницу, коричневую металлическую конструкцию, привинченную к тонкой стене склада. Расстояние до нее я оценил, прикусив нижнюю губу.

Гул сделался еще громче. Обломанные ногти Кэт вцепились в мой локоть, и я оглянулся. Как ясно я вижу ее лицо! Плавные линии скул и изгибы бровей под смуглой кожей, рябой от жгучего солнца и соли; широко раскрытые, живые и испуганные глаза; маленький нос; кривозубая улыбка, быстро смытая страхом.

Я сжал руку спутницы:

– Все будет хорошо. Мы только войдем и сразу назад.

Кэт ничего не ответила.

– Ты можешь остаться здесь? – спросил я.

– Одна? – Ее янтарные глаза округлились. – А если кто-нибудь выйдет?

– Это была твоя идея! – прошипел я и вытянул шею, чтобы взглянуть из-за контейнеров на корабли.

Двое людей-лорариев спускались с трапа, форма цвета хаки облепила их тучные тела; лысые головы блестели на солнце. Я пригнулся, продолжая наблюдать. У одного из них была свернутая длинная плеть, другой держал в руке парализующую дубинку, какими иногда пользовались префекты.

Кэт перевела взгляд на свои босые ноги, облепленные серым песком.

– Знаю, я просто…

Она стиснула зубы, решимость вернулась к ней. Девушка отпустила мою руку, и я поцеловал ее в лоб, а потом запрыгнул на контейнер, уцепившись за термоизолирующую резиновую прокладку. Я снова прикинул расстояние до раздвижной лестницы, висевшей надо мной.

– Адриан, подожди! Помоги мне!

– Я спущу лестницу, – ответил я, стараясь говорить как можно тише.

Развернувшись, я подпрыгнул и схватился за кронштейн у нижнего края лестницы. Проведенные в Боросево месяцы выпарили из меня всю мягкотелость и лишний вес, сама необходимость двигаться при повышенном тяготении заметно меня укрепила. И все же мне повезло, что меня не заметили, и еще больше повезло, что ужасный низкий гул заглушил лязг опустившейся лестницы. Я махнул рукой Кэт, чтобы она поднималась быстрей, и вскоре мы уже стояли на крыше, а над нами свирепствовал морской ветер. На мгновение я словно бы вернулся домой, окруженный раскинувшимся внизу морем. Запах соли был точно таким же, хотя коричневато-розовое небо и ярко-оранжевое солнце портили сходство. Беспрерывно меняющиеся тени облаков отбрасывали блики на покрытую белым гравием крышу склада. Мы поспешили к двери, открыли ее и спустились в темноте по ступенькам к такому же шаткому, как пожарная лестница, помосту.

В песнях и голографических операх, поэмах и эпосах момент откровения всегда изображают как шок, как высшую точку сокрушительного понимания того, что мир изменился. Так оно и есть. Спросите любого, кто стоял рядом со мной при Гододине, кто видел, как умирает в огне его солнце, и он подтвердит правдивость этих рассказов. Но все же мы часто не замечаем тихие откровения, расцветающие не из хаоса миров, а из маленького семечка глубоко внутри нас самих.

Мы с Кэт смотрели с помоста на открытые контейнеры, наполненные мелкой серебристой рыбешкой, присыпанной солью, и более крупной, лежавшей во льду. На лорариев в форме, с плетьми и дубинками в руках, и на тех, за кем они надзирали. Не знаю, какими я ожидал увидеть колонов, туземцев, которым принадлежал Эмеш до того, как стал одним из периферийных миров человечества. Умандхи напоминали колонны, раскачивающиеся под невидимым ветром, ходячие башни, что балансировали на трех кривых ногах, выступающих в разные стороны из того места, которое, видимо, следовало назвать талией. Там, где у настоящих башен располагались изъеденные временем каменные зубцы, у этих существ с бело-коралловой, словно бы окаменелой плотью росли жгутики толщиной с человеческую руку, но в три раза длинней ее. Без всяких подсказок я понял, что они и были источником непрерывного гула.

Несмотря на обжигающую жару на складе, меня охватил ледяной холод, и я прошептал:

– Они поют.

Кэт покосилась на меня, но я был слишком занят, чтобы оглядываться, и не сводил глаз с нечеловеческих тварей под нами. Я потратил годы, неисчислимые часы на изучение сьельсинов: их языка, обычаев, истории. И внезапно они – непримиримые враги человечества – показались мне более человечными. Сьельсины имели два глаза, две руки и две ноги, два пола, как бы мало те ни отличались один от другого. Они говорили на воспроизводимом языке, носили одежду и броню, ели за столом, разговаривали о чести и о семье. Внутри у них, как и у нас, текла по венам кровь.

Умандхи были совершенно иными, словно жестокие руки эволюции по ее собственному капризу создали их в противовес нашему сходству с Бледными. Два этих существа подняли контейнер, обхватив своими жгутиками массивные кронштейны. Их туловища завибрировали, изменили высоту пения. Только теперь я заметил толстые обручи посередине их тел. Металл натирал их яростно покрасневшую, отливавшую перламутром плоть. Они были похожи на деревья, которые обвили проволокой, так что чем толще становились стволы, тем глубже эти кольца врезались в древесину.

Человек рядом с ними щелкнул плетью в воздухе:

– Шевелитесь быстрей, собаки!

Его голос напомнил мне Гилу и ее рабочих, которые ограбили меня, пока я был без сознания, и обчистили корабль Деметри. Гигантские существа отшатнулись, их гудение исказилось, словно кто-то с усилием дернул струну арфы.

– Они погрузят это на баржу, чтобы отвезти в город, на лодку, – прошептала Кэт, прижавшись ко мне так, что я ощущал шеей ее горячее дыхание. – Нам нужно поторапливаться.

Теперь пришла моя очередь ухватить ее за локоть:

– Подожди, пока они не выйдут…

Она втянула щеки, разрываясь между жадностью и страхом.

– И дай мне сумку, – сказал я.

– Я сама могу, Адр, – сердито посмотрела она на меня.

– Знаю, что можешь, но давай лучше я. – Я продолжал наблюдать за умандхами, мрачнея все больше. – Почему с ними обращаются как с рабами? Можно было все устроить иначе.

– Они могут жить под водой, – сказала Кэт. – Ходить по дну моря.

– Рыбьи пастухи? – снова нахмурился я.

Гул отдавался в моем теле, когда я взял у Кэт пластиковую сумку и вытряс из нее воду, набравшуюся за время прохода по трубе. Нам нужно было не так уж и много. Этой сумки хватило бы на целую неделю или даже больше, если бы мы придумали способ засолить рыбу. Пока я смотрел, один из лорариев поднял дубинку и ударил ближайшего умандха. Существо испустило крик, похожий на то, как трубят слоны, как поют киты, как сдавленно рыдает человек. Не могу описать точнее. Человеческие слова не предназначены для того, чтобы передать боль такого чуждого нам создания. Умандх пошатнулся, припал на одно из трех колен, его туловище изогнулось и поникло, как цветок в палящий летний зной. Огромная плетеная корзина опрокинулась, и рыба рассыпалась по полу.