Диктатор 2 (СИ) - Агишев Руслан - Страница 39

Мертвенная бледность заливала лицо продавщицы, а в глазах плескался такой ужас, что физически чувствовалось. Ее товарка поскуливать начала, а из под стула под ней начала вонючая струйка течь. Испугалась так, что обмочилась.

— Сейчас выкину вас на улицу, а эту конуру со всем товаром сожгу, чтобы память возвратилась! — рявкнул майор, со всей дури стукнул кулаком по прилавку. — Потом поедите вы у меня обе в солнечный Магадан лес валить или золотишко добывать!

— Нет! Не нужно, товарищ военный! Не нужно жечь! — вдруг взвизгнула Наталка, заговорив на чистейшем русском языке. — Все я знаю! Знаю! Все я понимаю! Это вон Марковна, стерва, с пути сбила! Дура!

А та заикаться начала. Все пыталась что-то сказать, но и слова не могла вытолкнуть из горла. Только глаза пучила, и руками махала перед собой, словно чертей отгоняла.

— Она все, сучка! — визжала продавщица. — Все мне талдычала, чтобы ничего москалям не продавала! Говорила, что тогда может своим не хватить! Стерва! Чуть под монастырь не подвела! А я все понимаю, товарищ военный!

Майор молча буравил ее злым взглядом. После повернулся к мужчине, что так и стоял у двери, и сказал:

— Значит, все правильно там в газете написали про эту бандеровскую мразь. Я ведь поначалу не сильно поверил, а тут своими глазами, получается, все увидел. Все сгнило, выходит! Все смердит! Если уже в каком-то сраном магазине такое, то что тогда наверху, в Киеве, творится? Как же так происходит? Вместе же столько лет живем, хлеб и соль жуем. Вместе с немцем воевали, вместе против американцев стояли. Откуда это говно полезло? Ведь оно внутри было, зрело, а теперь наружу полезло! Почему?

Он широко огляделся по сторонам, словно где-то здесь в магазине был ответ на этот сложный философский вопрос.

— Я ведь видел уже такое… В Риге видел, — его глаза затуманились, вспоминал, значит. — То же зашел в магазин, а мне говорят, что русский язык не понимают. Но я-то знал, что они прекрасно все понимают и говорят на русском лучше меня. А сейчас эта морда стоит и ухмыляется мне прямо в лицо: мол, ничего ты мне не сделаешь. И тогда меня такая злость взяла, что сорвался…

Киев, ул. Михаила Грушевского

Здание Верховного Совета Украинской ССР

В огромном зале, где проводились депутатские сессии и всегда было по-деловому шумно, сейчас царила тишина. Это была не мертвая тишина, какая бывает в глубоких темных пещерах или бездонных ущельях, а та тишина, что «живет» в брошенных и всеми забытых ветхих домах. Настороженная, боязливая, то и дело нарушаемая странными звуками — непонятными шорохами, хрустом старых половиц, скрипом разбитых оконных рам.

Почти шесть сотен депутатов, собранных на внеочередное чрезвычайное заседание, вели себя особенно тихо. Не было привычных разговоров, громких споров, несогласных выкриков или даже смеха. Большая часть мужчин и женщин в костюмах и строгих платьях сидели на своих местах и еле слышно переговаривались. Некоторые, вообще, сидели отдельно от всех и ни на кого не смотрели, словно прокаженные. Единицы, не в силах сдерживать волнение, выхаживали вдоль рядом и с беспокойством поглядывали в сторону центрального входа.

В президиуме на месте председателя Верховного Совета сидел первый заместитель председателя Иван Плющ, по совместительству секретарь Киевского обкома Коммунистической партии Украины. Бледный, то и дело поправлявший узел галстука и вытиравший пот со лба. Едва ли не каждую минуту бросал быстрый взгляд в сторону своего партийного руководителя Станислава Гуренко, возглавлявшего в Верховном Совета фракцию коммунистов. Тот выглядел еще более потерянным, если не жалким.

Депутаты фракции «Народное движение Украины за перестройку» или Руха, как его называли коротко, считавшееся радикально настроенным, держались вместе. «Кучковались» сразу на трех рядах, и что-то ожесточенно обсуждали, при этом яростно размахивая руками. Выделялись два убежденных националиста, сторонника независимой Украины, Лукьяненко и Черновол. Они стоял в самой середке своих сторонников и держались так, они первые христиане в окружении язычников-римлян и диких зверей.

Странным было и то, что вокруг было очень много газет. Казалось, их кто-то специально раскидывал — между рядами, раскладывал по сидениям, раздавала депутатам, бросал на пол. Если присмотреться, то на первых полосах газет выделялись невероятные заголовки, отпечатанные крупными черными буквами: «Националисты во власти», «Бывшие прихвостни фашистов берут реванш», «Бандеровщина разбита?», «Львов снова захвачен, и кто в этом виноват?» и другие.

Странное ощущение переживали депутаты. Неполную неделю назад был совершенно диким образом арестован председатель Верховного Собрания Кравчук. В его кабинет вошли солдаты с оружием, сотрудники КГБ и следователи Генеральной Прокуратуры СССР, предъявившие такому уважаемому человеку целый букет обвинений. Здесь было и обвинение в особо крупном мошенничестве, и во взяточничестве, и в создании преступной организованной группы, и в злоупотреблении должностными преступлениями. Человека, которого еще не так давно прочили в члены Политбюро, заковали в наручники и вели под конвоем, как какого-то закоренелого преступника. Теперь вот сегодня все центральные союзные газеты вышли с таким статьями на первых полосах, что можно было инфаркт схватить только от одного лишь взгляда на заголовки. Газеты прямым текстом обвиняли власти Украины не просто в заигрываниях с национализмом, но и с его откровенным взращиванием. Говорилось о совершенно диких с точки зрения единого советского государства вещах — о ползучей реабилитации Бандеры и его пособников, о распространении в школах учебников истории с обвинениями России и СССР в геноциде украинских жителей, о первых признаках принудительной украинизации, и о многих других немыслимых вещах.

Постепенно голоса в зале стали раздаваться все громче и громче. Те, кто шептались, говорил в полный голос. Те, кто говорили, начинали кричать.

— … Этого же не может быть, товарищи! Вы посмотрите! Две трети сельсоветов Львовской области возглавляют националисты и родственники бандеровцев! В Ивано-Франковске еще больше! — выделялся громкий голос кого-то из фракции коммунистов. Высокий мужчина с красным лицом вещал, встал, словно революционер в былые времена, прямо кресло. — Товарищ Черновол, что вы на это ответите? Или вы нам уже не товарищ? То, что написано в газетах про Львовскую и Ивано-Франковскую область правда?

Среди депутатов Руха тут же началось брожение, бурление. Через какое-то время в сторону коммунистов выдвинулась мрачная группа из шести — семи депутатов крепкого вида, и настроенных, судя по их лицам, весьма решительно. Им на встречу от коммунистов сразу же выдвинулась точно такая же группа депутатов, зло сверкающих глазами.

— Что же вы молчите, товарищ Черновол? — еще громче выкрикнул оратор из коммунистов. — Интересно, а как вы относитесь к фашистскому прихвостню и извергу Бандере, что убивал мирных советских граждан? Товарищи, видите, он молчит…

— Заткнись! — не выдержал Черновол, выглянув из-за спин своих товарищей по фракции. — Бандера — не злочинець, захисник вільної і незалежної України! Зрозумівши? І досить в нашій власній країні говорити чужою мовою!

— Что⁈ — теперь уже коммунист взвился. Его голос едва не звенел от возмущения. Он прекрасно понял, что ему сказали. — Ты русский язык назвал чужим⁈ Товарищи, вы слышали⁈

— Звичайно, це чужа мова для кожного справжнього українця!

— А я, мой отец, что погиб при освобождении Киева, не настоящие украинцы, так⁈ Да, я тебя, бандеровскую гниду, собственными руками удавлю! Слышишь! Отойдите, дайте мне пройти!

— Іди сюди, Москальська рожа! Панове, заспіваємо нашу пісню, щоб у москалів пики перкосило від злості! Батька наш Бандера, мати — Украина…

Начавшую перепалку и откровенную драку прекратило странное гудение и металлический грохот, доносившиеся с улицы. Кто-то из депутатов тут же «прилип» к окну.