Переломный момент (ЛП) - Рафферти Мэдс - Страница 72

Бэмби следует за мной, не сводя глаз с лица, словно ловит малейшие знаки и движения тела.

Справившись с волнением, я глубоко вздыхаю и смотрю на нее.

— Сначала ты помогла Белле, а теперь решила взяться за меня, так получается?

Сам не знаю, зачем затаив дыхание жду ответа. Понятное дело, говорить она не умеет, но стоит пройти в глубь сарая и поднять черное ведро для сорняков, как Бэмби прилипает ко мне намертво.

Вопреки щемящей тесноте в груди, ее тяжелое сопение удивительным образом успокаивает. Обернувшись к собаке, я с улыбкой спрашиваю:

— Ты что, мой новый помощник по ландшафтному дизайну?

Она усаживается и пытается исполнить любимый трюк — дать лапу, настойчиво утыкаясь ею мне в колено.

От изумления едва ли не ползут вверх брови, но я лишь качаю головой.

— Слишком уж ты умная, чертовка, — бормочу я, прежде чем забрать секатор, корнеудалитель и черное ведро из сарая, пока Бэмби семенит следом, ступая след в след.

В сторону террасы я не смотрю, и вовсе не из-за нежелания ее видеть: просто сейчас, впервые с тех пор, как застал Беллу в гостиной, все внимание поглощено накатывающей паникой, которая расползается по венам, подобно чуме.

Подходя к правой части забора, я снова переживаю тот день — он возвращается рваными вспышками воспоминаний. Выходит Дрю, громко жалуясь на скуку и подгоняя скорее собираться на вечеринку, которую мы планировали посетить в тот вечер.

Солнце клонится к закату.

Руки перемазаны в земле.

Дрю уже закончил с готовкой, в руке зажата бутылка пива.

Перед глазами все плывет.

Внезапно возникают черные пятна.

Охваченный паникой, я падаю на четвереньки. Вокруг непроглядная тьма. Пальцы судорожно впиваются в траву, грудь ходит ходуном, и до собственных ушей доносится прерывистое, тяжелое хрипение.

В лицо тычется мокрый язык, и Бэмби жалобно скулит.

Она тормошит меня, настойчиво утыкаясь носом прямо в грудь. Я пытаюсь ее отогнать, но та вдруг упрямо бодает меня головой, опрокидывая навзничь. Лапы прижимают к земле, и собака наваливается сверху всем весом.

Тяжесть ее тела и ощущение мокрого языка, методично лижущего ладонь, мало-помалу заставляют черные пятна рассеяться, а навязчивое видение — поблекнуть.

Перед глазами наконец исчезает искаженное ужасом лицо Дрю, озаренное светом фар сквозь пассажирское стекло. Вместо призрака прошлого я вижу Бэмби: она тяжело дышит прямо надо мной на фоне заходящего солнца.

Руки подрагивают, грудь ходит ходуном, но удушливый хрип наконец утихает.

— Тот, кто от тебя отказался, просто кретин, — шумно выдыхаю я, обнимая Бэмби за шею.

К земле меня Бэмби больше не прижимает: она устраивается рядом и преданно наблюдает за тем, как я принимаю сидячее положение. Я осторожно берусь за корнеудалитель, испытывая колоссальное облегчение оттого, что воспоминания о том страшном дне перестали терзать.

— И что бы я без тебя делал, а? — тихо бормочу я, ласково потрепав ее за ухом.

Пытаясь стряхнуть остатки дрожи и унять зудящее нервное напряжение, я заставляю себя продолжить работу. На удивление, после первоначального шока и болезненной вспышки былая тяжесть отступает: острая боль уходит на задний план, вытесненная светлой памятью обо всех прежних воскресных днях.

В ушах воскресает музыка, что доносилась со стороны дома, пока я работал, и скрип раздвижной стеклянной двери — Дрю вечно выбегал во двор, чтобы подначить меня в перерывах между готовкой.

От неожиданности я теряю дар речи. Продвигаясь вдоль границы участка и выдергивая сорняки, ловлю себя на мысли, что удушье отступило. Тревога — да, она присутствует, но скорбь больше не хоронит под своими обломками.

По правде говоря, с самой его кончины я еще никогда не ощущал Дрю так близко.

Мне никогда не были знакомы те моменты, о которых любят рассуждать окружающие — когда явственно ощущаешь присутствие ушедшего из жизни человека. Я не понимал расхожей фразы, будто близкие остаются с нами незримо, в мыслях и духе, поскольку сам ничего подобного не испытывал. Но сегодня, когда солнце медленно тонет за горными вершинами, Бэмби преданно караулит рядом, а руки покрыты слоем земли, я всем существом чувствую: Дрю стоит рядом, осыпает меня привычными подколами и до чертиков злится из-за того, что я его не слышу.

Глава 43

Белла

Лайла: Взлетаем

Лайла: Не могу перестать плакать

Белла: Слава богу, ты первая это сказала

Белла: Я тоже не могу

Белла: Буду безумно скучать

Покрутив шеей из стороны в сторону, я сплетаю пальцы в замок и с силой тянусь вверх, с удивлением отмечая знакомую тянущую боль в пояснице. Такое случается только тогда, когда я с головой ухожу в какой-нибудь арт-проект и застываю в одной позе на несколько часов. Взглянув на экран телефона, я едва не роняю челюсть от того, сколько времени прошло.

Резко вскочив на ноги, я оглядываюсь в поисках Бэмби.

Может, стоит повесить на ошейник колокольчик, чтобы всегда знать, где она? Двор огромный, а если понадобится позвать ее обратно, все равно не услышит.

Но, выглянув за перила террасы, я замираю как вкопанная.

В саду, по колено в грязи, сидит Грейсон. Брови нахмурены, губы сжаты, спина блестит от пота. Он работает без футболки, несмотря на то, что на улице заметно похолодало. Бэмби преданно лежит рядом, глядя на него очаровательными щенячьими глазками.

Он занимается ландшафтным дизайном.

Сердце делает кульбит: Грейсон сдержал свою часть сделки, не нарушил обещание. Не понимаю, почему вообще забрасывал это дело, особенно сейчас, когда вижу, что в его теле нет ни капли напряжения.

Как и я во время рисования, он полностью поглощен процессом.

И внезапно меня словно прорывает.

Впервые за почти год вдохновение накрывает — мощно и стремительно.

Рука тянется к скетчбуку еще до того, как осознаю, что делаю. Пальцы сжимают карандаш, и в следующее мгновение он уже порхает по бумаге.

Я лишь изредка поднимаю глаза на ту самую парочку, что разбудила это желание.

Чувство покоя и безмятежности, окутавшее тело, вдребезги разбивается от пронзительного звона. Вздрогнув, я тянусь к телефону и отключаю таймер, который ставила для лазаньи в духовке.

И ведь казалось, я завела его от силы минут пять назад, а не сорок пять.

Повернувшись на стуле, я замираю: прислонившись к раздвижной стеклянной двери, стоит Грейсон. Волосы еще влажные после душа, а взгляд намертво прикован ко мне.

И давно он тут стоит?

Я не могу удержаться от констатации очевидного.

— Ты пялишься.

Его хриплый, грубоватый ответ разжигает пламя внизу живота.

— Не могу остановиться.

Вопреки моим ожиданиям, признание не сопровождается смущением. Напротив, его глаза впиваются так, словно Грейсон жадно впитывает каждую мельчайшую деталь момента.

Воспоминание о поцелуе на этой самой террасе вспыхивает в сознании, подливая масла в разгорающийся внутри огонь, и, судя по тому, как его зрачки слегка расширяются, не сомневаюсь: Грейсон вспоминает о том же.

Вот бы здесь оказался кто-нибудь еще, чтобы появился предлог поцеловать его.

Он приподнимает бровь, и на губах начинает играть понимающая ухмылка.

— Что-то подгорает, Огонек?

Охнув, я вскакиваю с места и пулей лечу на кухню. К тому моменту, когда натягиваю прихватки и вытаскиваю лазанью, она уже слегка покрылась хрустящей корочкой. Я быстро раскладываю еду по тарелкам.

— Надеюсь, одна из них для тебя, — тянет за спиной Грейсон.

— Приглашали меня или нет, но я слишком голодна, чтобы ждать возвращения домой, — заявляю я, доставая из холодильника салат. — Рисовала с самого утра, как приехала, даже не поднимая головы. К сожалению, когда я в потоке, организм забывает подавать сигналы о потребностях.