Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 68

Обо всем этом я думаю по пути в кабинет доктора Кимберт. Прошло два дня с тех пор, как я узнала о смерти Деймона и услышала тихое признание Холдена. Под мышкой у меня стопка книг, а в осанке появилась уверенность, которой раньше не было. Может, это скорбь. Может, смелость. А может, тихое, крепнущее знание того, что мне не нужно выбирать между умом и женственностью.

Я стучу в дверь и жду, когда затихнет стрекот клавиатуры и меня пригласят войти. Открываю дверь как раз в тот момент, когда она поднимает взгляд поверх очков. Доктор Кимберт оценивающе осматривает меня с той проницательностью, из-за которой легко забыть, что она тоже человек.

— Корали, — произносит она, снимая очки и откидываясь на спинку кресла. — Вы успели ознакомиться с документами по проекту изучения рифов, которые я вам отправила?

Я улыбаюсь и сажусь напротив нее.

— Да, успела. Спасибо.

Она тоже тепло, но сдержанно улыбается.

— Хотите что-то обсудить, прежде чем подписывать?

— Вообще-то да, — отвечаю я. — Но это касается не проекта, с ним-то я согласна без колебаний.

Ее брови слегка сдвигаются к переносице.

— Хорошо. Слушаю вас.

Я делаю медленный вдох. Я никогда не любила спорить, особенно с человеком, которым восхищаюсь так же сильно, как доктором Кимберт. Но несогласие не означает предательство, и я верю в споры, основанные на уважении.

— Кое-что из сказанного вами на Галапагосах не дает мне покоя, — начинаю я. — Вы упомянули, что женщины не могут позволить себе такую же роскошь в плане чужого восприятия, как мужчины.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, но она не перебивает.

— И... я все понимаю, — продолжаю я. — Правда понимаю. Я уже прочувствовала это на себе. Слишком долгие взгляды. Стереотипы. То, что нам приходится бежать лишнюю милю просто ради того, чтобы нас заметили на финише.

Я замолкаю. Ее лицо ничего не выражает.

— И все же есть что-то неправильное в том, чтобы принимать это за непреложную истину. Наука должна поощрять любопытство. Но женщин в науке часто наказывают за одно лишь желание достичь большего. За излишнее рвение, амбиции, открытость. Словно из-за слишком больших запросов нас нельзя принимать всерьез.

Она подается вперед, опирается локтями о стол и трет переносицу, будто мои слова задели ее за живое.

— Я понимаю, — наконец произносит она осторожным тоном. — И это благородный порыв. Но, Корали, наши желания не всегда совпадают с возможностями.

Она пристально смотрит на меня, и в ее глазах читается что-то похожее на печаль.

— Я в этой сфере уже десятки лет, — говорит она. — И да, мы продвинулись вперед. Но этого мало. И уж точно мы движемся не так быстро, как требует максимализм вашего поколения. Система по-прежнему заставляет женщин доказывать свое право находиться здесь, прежде чем позволит им внести свой вклад. Каждому нашему успеху сопутствует едва слышный шепот сомнения. И боюсь, вы не станете исключением.

Ее слова окутывают меня, словно дым. Тяжелый. Знакомый.

Я колеблюсь. Всего секунду. А затем чувствую, как расправляются плечи, а пульс выравнивается. Появляется то едва уловимое, но непоколебимое ощущение, что я знаю, кто я и чего стою.

Она права, я знаю, что она права. Но амбиции — это умение отказываться от скромных ролей, даже если они подходят тебе как раз по размеру. В перчатках тепло, но в них не потрогаешь то, ради чего ты пришел.

Я легонько стучу пальцами по стопке книг на коленях.

— Несколько недель назад вы спрашивали меня о любовных романах про ученых.

Она кивает, но я вижу, что она не понимает, к чему я клоню.

— Я прочитала их больше, чем следовало бы признавать где-либо, кроме личного дневника, — продолжаю я с легким смешком. — Главную героиню там часто высмеивают за слишком большие запросы. Но искреннее, глубокое желание всегда оказывается самым первым проявлением смелости.

Ее лицо меняется — так едва заметно бывает, когда в голове у человека начинают крутиться шестеренки.

— Я так понимаю, речь идет о мистере Уилксе.

Мне хочется удивиться тому, как четко она видит ситуацию — а может, видела уже давно. Но как бы сильно я ни хотела быть с Холденом, сейчас я пришла ради себя.

— Речь идет обо мне, — с улыбкой поправляю я. — Понимаете, если я и вынесла какой-то урок из чтения всех этих книг, так это то, что без единой попытки ты никогда не получишь желаемого. Но у тебя никогда не закончатся вторые шансы, если ты не перестанешь пробовать снова.

Прежде чем она успевает возразить, я уверенно продолжаю.

— Вот эта — моя любимая, — говорю я и опускаю первую книгу из стопки на ее стол, словно эффектную точку в споре. — Главная героиня? Она аспирантка — блестящая, неловкая, упорная. Она заключает со своим профессором соглашение о фиктивных свиданиях — взаимовыгодное, чисто деловое, — вот только все идет не по плану. Потому что за всем этим скрывается история двух ученых, которые идут по канату в мире академической науки и влюбляются друг в друга самым безопасным, медленным и чутким образом.

— Корали, к чему все это...

Я перебиваю ее следующей книгой.

— А эта — про нейробиолога. Она лучшая в своей области, но мужчины-коллеги постоянно ее принижают. Пока один из них — тот, кто втайне годами восхищался ее работами, — не дает ей пространство, инструменты и поддержку, чтобы она могла оставаться собой и не пытаться казаться незаметнее.

Меня уже не остановить. Я опускаю третью книгу рядом с остальными.

— А эта? Она о женщине, которая занимается теоретической физикой, и о мужчине, который бросает ей вызов, но никогда не пытается затмить ее. О мужчине, в чьих руках сосредоточена реальная власть над ее будущим, но который раз за разом сознательно отказывается ей злоупотреблять.

Доктор Кимберт берет книги, переворачивает их, разглядывая яркие иллюстрированные обложки — сочные цвета, улыбающиеся персонажи в объятиях друг друга. Мило, да. Но за этим скрывается нечто гораздо более серьезное.

— Выглядят отлично, — говорит она с легким недоумением. — Но я не совсем улавливаю ход вашей мысли.

У меня вырывается тихий смешок, и я даже не пытаюсь его сдержать.

— Наверное, я хочу сказать, что... эти книги не просто бегство от реальности. Это видение. Их пишут женщины, которые прекрасно знают, каково нам в этой среде. Женщины, которых заставляли молчать, которых отвергали и недооценивали, но они все равно продолжали мечтать. Эти истории — своего рода гипотеза. Что, если научный гений и эмоциональная честность не исключают друг друга? Что, если женщинам в точных науках не нужно делить себя на части, чтобы их принимали всерьез? Что, если уважение, страсть и интеллектуальное восхищение могут существовать одновременно?

Я киваю на стопку книг.

— Это не фантазии. Это чертежи. То, как все могло бы выглядеть. То, как все должно выглядеть.

Она откидывается на спинку кресла, явно ошеломленная, и смотрит на меня. Затем на стопку книг, потом снова на меня. Выражение ее лица смягчается — теперь в нем меньше удивления и больше мимолетного веселья, — и она издает короткий, едва слышный смешок, который словно говорит: «Ну надо же, этого я не ожидала».

Я улыбаюсь, потому что сама от себя такого не ожидала.

Я подаюсь вперед, и мой голос звучит уверенно, несмотря на подступающие к горлу эмоции.

— Доктор Кимберт, — произнося это, я чувствую, как губы сами расплываются в улыбке. — Я больше всего на свете хочу стать частью вашей команды. Я так долго мечтала о подобном шансе.

Теперь ее взгляд теплеет. В нем появляется понимание. Так смотрят друг на друга женщины, одна из которых уже отвоевала свое место в науке, а вторая только пытается это сделать.

Но я еще не закончила. Еще нет.

— Но я не могу, и не стану, ломать себя, чтобы втиснуться в чьи-то чужие представления о солидности, — продолжаю я, и мой голос звучит тверже. — Я хочу быть всем сразу. Ученым. Мыслителем. Влюбленной женщиной, если сама того захочу. Я хочу быть полным уравнением, а не суммой одобряемых обществом слагаемых.