Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 62

— Вот и отлично. Я не пытаюсь казаться пугающим. Я пытаюсь казаться неприступным.

— Это у тебя тоже хреново получается, — говорю я, поправляя лямку спортивной сумки. Я уже оделась в леггинсы и светло-голубую майку. — Точнее, с треском проваливается.

Он тихо смеется — непринужденно, низко, и этот звук словно отдается где-то у меня под кожей. Сколько бы раз я его ни слышала, он каждый раз творит что-то немыслимое с моей нервной системой. А его улыбка? С ней еще хуже. Она меняет его лицо самым непозволительным образом: лишает черты резкости, делая их теплыми и лукавыми. Из-за этого я буквально забываю, как дышать.

Он поднимает на меня взгляд, темный и пристальный.

— Подойди.

Я делаю шаг еще до того, как он договаривает. Я всегда сокращаю расстояние между нами, будто мое тело натренировано на это. Когда я подхожу ближе, он слегка разводит колени и поднимает руки, но замирает в паре сантиметров от моей талии.

— Можно мне тебя обнять?

— Тебе не обязательно спрашивать каждый раз, — шепчу я, хотя внутри все сжимается от того, насколько серьезно он к этому относится. Как бережно он касается каждого сантиметра моего тела.

— Обязательно, — отвечает он. — И я буду спрашивать.

В ответ я лишь слегка улыбаюсь.

— Да, Холден. Можно.

Он тихо выдыхает, и его ладони ложатся мне на бедра — теплые, надежные, благоговейные, — а затем притягивают меня вплотную к его груди. Чтобы удержать равновесие, я упираюсь руками ему в плечи. Его тепло проникает сквозь тонкую ткань майки, его дыхание щекочет ключицы, и каждая моя клеточка инстинктивно настраивается на него. В том, как он меня держит, нет ничего случайного. Это не невинно. И не осторожно. Это просто он: ему нужно, чтобы я была рядом, и он забирает свое.

Этого, чего бы то ни было между нами, слишком легко захотеть. Чувствовать его так близко, ощущать его руки на себе, словно они лежали здесь уже сотни раз. Было бы так просто поверить, что все уладилось. Что самое трудное позади. Что мы перешагнули черту и теперь можем жить по ту сторону.

Но я слишком хорошо все понимаю.

Я знаю, как тишина может притворяться уютом, когда ты чего-то отчаянно хочешь. Знаю, как быстро близость превращается в отчуждение, если невысказанное так и остается внутри. Пока мы не поговорим — по-настоящему не поговорим — о том, что сдерживало его все это время, о той дистанции, которую он выстраивал между нами, словно стену, на которую мне запрещено взбираться, я не позволю себе надеяться.

Хотеть его легко. Но чтобы поверить во все это, одного желания мало.

Он прижимает меня еще крепче, будто пытается запомнить каждую линию моего тела, и вся та сдержанность, за которую он цеплялся, трещит по швам. Медленно. Точно. Будто он рушит ее намеренно, хотя и делает вид, что все еще контролирует ситуацию.

Я чувствую это в нем — глухое напряжение под самой кожей, в его руках, в линии челюсти, в том, как его большой палец слишком сильно вдавливается в мое бедро. Он борется с собой, но уже проиграл.

Мы оба проиграли.

— Корали, — произносит он, и мое имя звучит в его устах как чарующее ругательство. — Когда мы выйдем из этой хижины, я больше не смогу так к тебе прикасаться.

Я киваю, но это ложь. Жалкая ложь.

— Я знаю.

Он слегка щурится, потому что видит меня насквозь.

— Нет, не знаешь.

— Знаю, — говорю я, но все равно подаюсь вперед, будто у меня аллергия на саму мысль о расстоянии. — Просто мне плевать.

Это заставляет его улыбнуться — той самой потрясающей улыбкой, которая появляется прежде, чем он успевает ее сдержать. Он сокращает последние миллиметры между нами, его губы касаются моих раз, другой, словно он проверяет глубину обрыва перед прыжком.

И тогда я прыгаю вместо него.

Я подаюсь навстречу, приоткрывая рот, чтобы впустить его полностью. Он глухо и хрипло стонет, словно умирал от голода, а я — единственное, что способно его утолить. Его руки сильнее сжимаются на моей талии, теперь уже жадно, будто он наверстывает каждую секунду, которую мы потратили, ходя вокруг да около.

— Ты невыносима, — бормочет он между поцелуями, прикусывая мою нижнюю губу. — Ты сводишь меня с ума.

— Отлично, — выдыхаю я, сжимая в кулаках ткань его рубашки на груди. — А то я уже начала думать, что ты никогда не сорвешься.

Он коротко, тихо смеется и от этого целует еще крепче — уже не так осторожно, скорее отчаянно, будто наконец позволяет себе почувствовать все то, что пытался похоронить под профессионализмом и уставом. Я отвечаю на поцелуй, вкладывая в него все, что сдерживала: каждое прикосновение, которое не могла себе позволить, каждый взгляд, на котором не смела задерживаться.

И в эту секунду, в эту безумную, нарушающую все правила секунду, мне плевать на все остальное.

На правила.

На время.

И даже на то, что будет завтра.

Только его губы на моих, его тело, прижатое к моему, и острая, упоительная опасность получить все, чего я так желаю.

Полчаса спустя его ладони гладят меня по голове, пытаясь укротить дикий хаос кудрей, которые он раз за разом бесшабашно и отчаянно взъерошивал пальцами. Где-то между седьмым поцелуем и тем, со счета которого я сбилась, мы оба согласились, что пора бы остановиться, если мы хотим выйти отсюда похожими на людей.

— Повернись, — тихо говорит он.

Я поворачиваюсь.

Конечно, поворачиваюсь.

Потому что я обожаю эту его сторону — собранную, требовательную, безмолвно властвующую над любым миром, который перед ним открывается. Самоконтроль всегда был для него вторым позвоночником. Это видно по тому, как он проверяет наши работы красной ручкой — небрежно, но с хирургической точностью, по тому, как едва заметно взлетает его бровь, когда кто-то на семинаре путает громкость голоса с умом, по тому, как беспорядок оскорбляет его на каком-то клеточном уровне.

Он ненавидит неряшливость.

Но не хаос. И в этом его главное противоречие. Неряшливость его раздражает. Хаос — завораживает.

Неверно маркированный массив данных может испортить ему весь день, но дай ему циклон — покажи, как области давления с грохотом рушатся, превращаясь в буйство стихии, дай ему ветер без малейших приличий и зубастый ливень, — и он подастся вперед. Он хочет понять его форму. Его голод. Ту самую точку, где система превращается в разрушение.

А потом, просто потому что он — это он, он пытается заставить даже это подчиняться электронной таблице.

Я чувствую движение за спиной — его пальцы разделяют мои волосы на три ровные пряди.

— Ты что… плетешь мне косу? — спрашиваю я.

— Угу.

— Да где ты вообще этому научился? — я оглядываюсь на него через плечо, искренне изумленная.

— Пенни требовала косички с четырех лет. В конце концов я сдался.

Он буднично закрепляет косу резинкой, снятой с моего запястья. Как будто только что не заставил мое сердце сжаться от чего-то невыносимо простого. Затем он мягко перетягивает меня к себе на колени, легко, словно на одном дыхании, подхватив рукой под ноги.

— Ты часто с ней видишься?

Его костяшки пальцев рассеянно скользят по моим голеням, и мое дыхание сбивается.

— Раз в неделю, — отвечает он. — Мы со Стейси — моей невесткой — всегда были близки. Когда Джейкоб умер, я стал помогать больше. Теперь Пенни вьет из меня веревки. Жутко злилась, что я уехал в эту поездку.

Я улыбаюсь, представляя себе эту картину: маленькую копию его самого, с косичкой и готовой нотацией на губах.

— Ей повезло, — тихо говорю я. — С тобой.

Он качает головой.

— Нет. Это мне повезло. Она так сильно напоминает мне Джейкоба, что порой становится тяжело. Но это к лучшему. Ему не довелось остаться, но он оставил ее.

Он осторожно спускает меня со своих колен, ставит на пол так, словно я сделана из чего-то хрупкого, и протягивает мне сумку. Один поцелуй в макушку.

— Ты будешь в порядке, пока мы не поговорим? — спрашивает он. — Ты должна знать: эта дистанция, эти недомолвки — дело не в тебе, Корали. Просто я пытаюсь поступить правильно.