Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 56

— Корали? Корали! — его голос звучит громко и близко, но я будто снова под водой: все глухо из-за давления в черепе и утягивающей на дно усталости.

— Черт, — выплевывает он и мощно гребет к лодке.

Над бортом вырисовываются фигуры — размытые силуэты на фоне слепящего неба. Затем чьи-то руки — много рук, панически мечущихся — тянутся вниз, чтобы вытащить меня. Я пытаюсь помочь, пытаюсь за что-то ухватиться, но мышцы бесполезны, в них больше резины, чем костей. Стоит моему баллону с тяжелым стуком коснуться палубы, как я падаю на спину, ловя ртом воздух.

Кто-то начинает расстегивать мой пояс. Как только тяжесть уходит, Холден рывком переворачивает меня на бок.

И тут накатывает — сильно, внезапно. Поток морской воды, которую я даже не заметила, как наглоталась, вырывается наружу вместе с глубоким, раздирающим кашлем.

Я хриплю. Хватаю ртом воздух. Снова задыхаюсь. Наконец меня осторожно укладывают обратно на спину, и над моим лицом появляется он — промокший, мрачный, красивый. Мелкие капли срываются с кончиков его мокрых волос и падают мне на щеки, точно знаки препинания.

— Катастрофа ходячая, — произносит он тихо и напряженно. — Поговори со мной. Ты меня слышишь?

— М-мм. — Жалко, конечно, но хоть что-то.

Позади него поднимается шум. Всплески. Голоса.

— Она в порядке?

— Господи, Корали!

— Почему у нее губы синие?

Холден не оборачивается. Даже не вздрагивает. Только рычит.

— Всем из воды. Живо. Дайвинг окончен. — Его тон не оставляет места для споров.

Ассистент делает шаг вперед, уже протягивая руки, чтобы поднять меня и унести туда, где я не буду мешаться. Холден резко вскидывает на него взгляд, и клянусь, я никогда не видела его таким — не яростным, не холодным. Смертоносным.

— Назад. — Негромко, но пробирает до костей.

Он уверенно, легко, бережно поднимает меня сам и накидывает мне на плечи полотенце с такой нежностью, какой я в нем и не подозревала. Меня не трясет, но, наверное, должно бы.

Вскоре лодка резко трогается с места, и мне на лицо опускается кислородная маска.

В глазах проясняется ровно настолько, чтобы я могла разглядеть до предела сжатую челюсть Холдена. Он все еще рядом. Все еще следит за мной. И пусть легкие ноют, а в голове бьет боевой барабан, я позволяю себе закрыть глаза. Кажется, теперь я в безопасности.

К моменту, когда мы снова причаливаем к пирсу, я более-менее прихожу в себя. Легкие больше не кажутся наждачной бумагой, и я могу стоять не шатаясь, что в моем понимании — практически справка о безупречном здоровье. Все остальные, правда, упорно считают, что я могу спонтанно грохнуться замертво. На меня пялятся во все глаза, нерешительно — будто я какая-то раненая опоссумиха, к которой страшно прикоснуться.

— Я в порядке, — повторяю уже в третий раз.

Чтобы доказать это, я комично надуваю щеки, как бурундук, и кошусь на Холдена, выжидая хотя бы намека на усмешку.

Нихера.

Он не смеется. Даже не улыбается. Просто гипнотизирует меня взглядом, словно я сейчас растворюсь в воздухе.

Когда мы швартуемся, люди быстро сходят на берег, большинство по-прежнему бросает на меня вороватые взгляды. Холден отходит в сторону с Тристаном.

— Отнесешь ее снаряжение в лагерь? — спрашивает он.

— Да я сама могу, — вмешиваюсь я, нахмурившись. — Говорю же, я в порядке.

— Нет, — отрезает Холден, поворачиваясь ко мне с выражением, не терпящим возражений. — Ты идешь в медпункт.

— Куда я иду?

Голос у меня слегка срывается — возможно, от удивления, а возможно, от новой вспышки боли за висками. Ладно. Может, доля правды в его словах и есть.

Мы направляемся к небольшой палатке возле хижин, которая по совместительству служит лагерным пунктом первой помощи. Обеспокоенный гул студентов затихает позади, точно фоновый шум, который поглотило растущее давление.

Я сажусь на маленький стул, пока Холден сухо, в деталях объясняет гиду, что стряслось. В его тоне сквозит зажатая до предела сдержанность, каждое слово выверено с хирургической точностью. Затем, так больше и не взглянув на меня, он разворачивается и выходит.

Гид осматривает меня, достав чек-лист, где значится все подряд — от проверки рефлексов до дыхательных упражнений. В какой-то момент я дую в пластиковую трубку, чувствуя себя так, словно проваливаю дорожный тест на трезвость. Она проверяет давление, зрачки, пульс и общее состояние.

Когда я в пятый раз настаиваю, что со мной все ок, и ее приборы, кажется, с этим соглашаются, она наконец кивает и просит меня подождать, пока она сходит за коллегой.

Я слегка болтаю ногами под стулом. Прохладный воздух в палатке творит чудеса с моим пульсом. Если бы мне сейчас дали одеяло и велели поспать, я бы даже спорить не стала.

И тут я слышу это.

Голос Холдена.

Снаружи, прямо у палатки — резкий, ни с чем не сопоставимый.

— Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно?

Слова падают тяжело, высеченные изо льда.

— Я… я не знаю, как так вышло, сэр. Все выглядело нормально, и…

— Нормально? — голос Холдена срывается на какой-то утробный хрип. — Одного взгляда на заржавевшее уплотнительное кольцо хватило бы, чтобы понять: баллон неисправен! Ты чуть не убил ее!

Последняя фраза бьет наотмашь, как сорвавшийся груз. И дело не только в словах, а в том, как громко они сказаны. Как несвойственно для него потерян контроль. Холден, который обычно раскладывает эмоции по полочкам, точно полевые заметки, сейчас превратился в бушующий шторм.

Я сижу замерев, каждая мышца в теле реагирует на эту ярость в его голосе. Он никогда так не звучал. Ни когда Матео гонялся за акулой. Ни даже когда Саммер орала на него у него же в кабинете. Сейчас все иначе.

Ассистент бормочет что-то в ответ — какое-то оправдание, наверное. Мол, думал, баллон выдержит еще один дайв, собирался починить до завтра.

Но повисшее после этого молчание Холдена кажется еще тяжелее.

Затем доносятся шаги. Быстрые, удаляющиеся. И тишина.

Я сижу так еще минут пять, веки тяжелеют с каждой секундой, пока наконец не возвращается гид. Она тепло улыбается и говорит, что я свободна, но остаток дня мне нужно отлежаться.

Я киваю, искренне благодарю ее и выхожу на теплый воздух.

Хлоя и Эмма подскакивают ко мне первыми, сгребая в охапку, следом подтягиваются остальные. Вопросов сыплется больше, чем у меня осталось сил: «Ты как? Что случилось? Ты все помнишь?». Но я отвечаю всем одно и то же: все нормально. Свожу все к пустяку, говорю, что это ерунда, обещаю выспаться, и завтра буду как огурчик.

Они нехотя кивают, но лица остаются тревожными, пока они пропускают меня к хижинам.

Когда я переступаю порог нашей, Холден уже там. Сидит на нижней койке, упершись локтями в колени и обхватив голову руками.

Он вскидывает глаза в ту же секунду, как щелкает замок, и мгновенно оказывается на ногах.

В один шаг он пересекает комнатку, и его ладони ложатся мне на лицо — большие, горячие, приподнимающие мой подбородок. Пальцы не дрожат, но взгляд — эти глубокие, темные глаза, которые я слишком долго пыталась не запоминать, — сканирует меня, словно он проверяет, действительно ли я здесь. Что я дышу. Что я настоящая.

— Зато теперь у тебя всего два глаза, — тихо говорю я, улыбаясь.

Шутка. Маленькая, глупая. Но это все, чем я могу поделиться.

Он не улыбается в ответ.

Да и плевать. Не сейчас. Не после сегодняшнего. Не после самого жуткого момента в моей жизни — готова я признать это вслух или нет. Его руки на мне дают ощущение почвы под ногами, действуют как якорь, и я, не думая, прижимаюсь щекой к его ладони.

К моему удивлению, он позволяет.

Его большой палец едва ощутимо касается моей скулы. Невесомо. Благоговейно.

— Что сказал гид?

— Что я живое чудо и, скорее всего, следующая Капитан Марвел.

— Корали, — его голос звучит глухо. В нем нет раздражения — одна лишь обнаженная, кровоточащая искренность.