Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 54

За этим последовала пятиминутная нотация о цене полевых исследований — логистической, финансовой, этической. О том, что эти погружения стали возможны благодаря грантам, разрешениям и связям ученых, чьи имена нам явно не стоит позорить, ведя себя как туристы с разинутыми ртами. Что это не отпуск, а привилегия.

Хочется верить, я была одной из немногих, кто держал голову под водой ради дела — сосредоточенно, методично, помня, что мы здесь не глазеть по сторонам, а фиксировать. Наблюдать, анализировать и вносить свой вклад. Наверное, помогло и то, что у меня уже случилось личное знакомство и с морской фауной, и с Холденом в гидрокостюме, а это здорово сбивает спесь от новизны.

И все же я понимала его злость. Натурные исследования требуют странного сочетания точности и покорности — ты следуешь правилам, но океаном не командуешь. И когда находишься в таком месте, как Галапагосы, где каждая секунда под водой может открыть то, что еще даже не описано в науке, концентрация — это не просто важно, это обязанность.

Так что да, Холден свирепел. И да, кое-кто из нас это заслужил. Но за этой резкостью и академическим перфекционизмом, как мне кажется, крылось то, как сильно его задело, с какой легкостью люди забыли, где находятся.

Это живая система с правилами постарше наших карьер. Она охраняется не просто так. Она священна для науки самым неромантичным образом: потому что она редкая, уязвимая, и у нас нет бесконечного количества попыток, чтобы сделать все правильно. И он относится к ней именно так.

На следующий день и после него все пошло лучше. Оборудование не капризничало. Данные выходили чистыми. Никто не пытался покормить с рук мурену. Мы, о чудо, делали то, зачем приехали, — документировали, наблюдали, собирали, вносили вклад.

Каждый вечер мы тащились обратно в лагерь, как стая промокших академиков, половина из которых светилась от восторга, а вторая слишком устала, чтобы связывать слова в предложения. Ужин всегда был горячим и простым, мы съедали его с обгоревшими лицами и растрепанными ветром волосами под гул ламп в общей палатке. Потом исчезали, один за другим, в хижинах — отбой наступал еще до того, как на небе до конца проступали звезды.

Холден никогда не ходил обратно со мной. Большинство вечеров, когда я открывала дверь хижины, он все еще торчал у палатки со снаряжением или вовсю спорил с кем-то из гидов. Когда я просыпалась, его уже не было, а постель была аккуратно заправлена, словно он и не спал вовсе.

Может, дело в профессионализме. Может, он пытался дать мне личное пространство самым уважительным, хирургически точным способом. Но если честно, это казалось дистанцией ради дистанции. Будто он пытался перечеркнуть ту близость, что возникла между нами среди приливных бассейнов и морских львов. Будто притвориться, что ничего не было, проще, чем разобраться, что все это значило.

Это ранило. Тихо, так, чтобы я ничем себя не выдала. Потому что я думала, что, может, совсем чуть-чуть, мы нашли какой-то компромисс. Что-то невысказанное, но общее. Что-то настоящее. А теперь я даже не уверена, помнит ли он это так же, как я.

И что хуже — я боюсь, что помнит.

Единственное, что спасало меня от мыслей по кругу и от строптивого органа, качающего кровь и устраивающего сейчас бунт во имя Холдена Уилкиса, — это, без сюрпризов, наука. Почти десять лет я строила свою жизнь вокруг всего, что процветает при солености в тридцать пять промилле, и пробуждение здесь, на этом острове, с мыслью, что я сейчас нырну в те самые воды, на которые Дарвин когда-то смотрел с таким же трепетом, заставляло кровь бежать быстрее.

Да, от Холдена никуда не деться. Его тело — раздражающе рельефное, вечно загорелое, в гидрокостюме или без — имело дурную привычку возникать именно там, куда падал мой взгляд. И все же. Здесь проще сосредоточиться. Проще, чем на занятиях, где близость кажется наказанием, а необходимость притворяться душит так же сильно, как все невысказанное между нами.

Сегодняшний день не стал исключением. Утро мы провели на Короне Дьявола, том самом месте погружения, где работали последние несколько дней, заканчивая сбор последних образцов перед переходом на другую точку.

Название обретает смысл, стоит только его увидеть. Корона Дьявола — это полузатопленный скелет старого вулканического кратера, чьи острые базальтовые пики поднимаются и опускаются неровным кругом, напоминая останки какой-то темной, разбитой короны. Это красиво, но пощады не жди. Края резко уходят в глубину, а течение проносится сквозь расселины с такой силой, что все это место кажется живым и слегка раздраженным нашим присутствием.

И сегодня оно определенно было в ярости.

Кое-кто из нас перенес утренний дайв без потерь, но остальным повезло меньше. Течение резко переменилось — ничего опасного, чисто технически, но этого хватило, чтобы превратить контроль плавучести в шутку, а ориентацию в пространстве — в кошмар. К моменту подъема на поверхность как минимум половина группы выглядела так, будто их прокрутили в стиральной машине. Так что мы высадили их обратно в лагере, где они могут спокойно забивать данные и пить электролиты, а сами отправились обратно за последней партией образцов.

Сертификаты в этой поездке есть у всех. Но быть сертифицированным и чувствовать себя уверенно — разные вещи. А Короне, в общем-то, плевать, к какой категории ты относишься.

Я доедаю свой обед на лодке — контейнер с курицей гриль, пряным рисом и горошком, еще теплыми от солнца. Мои ноги болтаются за бортом, пальцы едва касаются поверхности Тихого океана, когда ко мне подходит один из ассистентов.

— Простите, мисс, — говорит он с мягким акцентом, отчего это «мисс» звучит как-то на редкость изящно. — Я заберу ваш баллон и снаряжение. Проверю, чтобы все было готово к следующему погружению.

Я киваю с набитым рисом ртом и сбрасываю лямки жилета с плеч. Он быстро мне улыбается и уходит на нос лодки все осматривать.

Тристан — парень, который занимается составом морского дна и чье имя я наконец-то перестала путать с Тайсоном, — плюхается рядом со своим контейнером и очень серьезным видом.

— Знаешь, — говорит он, тыча вилкой в сторону моих ног, — ты сейчас буквально предлагаешь свои пальцы как дегустационную тарелку. Приплывет акула и откусит один.

Я моргаю.

— О какой именно акуле речь?

— Ну не знаю. Тигровая? — отзывается он, будто выбирает позицию в меню.

— В открытой воде — может быть. Но не здесь. — Я неопределенно машу рукой в сторону черной вулканической породы перед нами. — Так близко к рифу тебя скорее цапнет какая-нибудь злая рыбка-ласточка, охраняющая свои водоросли, чем кто-то с настоящими зубами.

— Но тигровые акулы здесь в принципе возможны?

— Теоретически — да. Но пока у меня к лодыжке не привязан коровий хвост, думаю, мои пальцы в безопасности.

Он задумчиво кивает, прищурившись на воду, словно ожидает, что прямо сейчас оттуда покажется спинной плавник.

— И все равно. Тебе вообще ни капельки не страшно?

Я пожимаю плечами.

— Когда понимаешь чье-то поведение, бояться становится трудно. Мне кажется, по большей части мы склонны бояться того, чего не можем понять.

Он замирает с вилкой в воздухе.

— Это было как-то странно глубокомысленно.

Я ухмыляюсь.

— Обращайся. Я здесь на всю неделю.

Он стучит себя по подбородку.

— Ладно, серьезный вопрос: если бы тебе пришлось лишиться пальца на ноге, какой бы ты выбрала?

Я смеюсь.

— Что с тобой не так?

— Да я просто говорю. У тебя их десять. Один должен уйти.

Я смотрю вниз, шевеля пальцами, будто они проходят кастинг на выживание.

— Второй, наверное. Указательный. Самый бесполезный. Большой палец критически важен для баланса. Мизинец отвечает за стабилизацию. А те, что посередине… так, для массовки.

— Железная логика, — торжественно кивает он.

На носу лодки ассистент болтает с другим студентом, положив одну руку на мой баллон, а второй жестикулируя в такт какому-то рассказу. Я рассеянно наблюдаю за ним, но мыслями все еще наполовину под водой.