Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 39

Художник из меня так себе. Вообще-то, моя каракатица больше смахивает на кальмара, но мне плевать. Это глупо. Дурачество какое-то. Но благодаря этому мне на секунду кажется, что все на самом деле хорошо.

Деймон наблюдает за мной с тем, что я мысленно трактую как легкое неодобрение. Но когда я оборачиваюсь, его тело слегка смещается, и по боку едва заметно разливается цвет. Приглушенный янтарный, слабо мерцающий в темноте.

Я наблюдаю за Деймоном, наверное, час или два, попутно делая пометки на полях того хаоса, который мы с Тео настрочили в моем блокноте вчера. Дневные осьминоги вроде него — своего рода аномалия в мире головоногих: это дневные существа, активные в светлое время суток или в сумерках, в отличие от их ночных собратьев. Это объясняет его более яркую окраску и то, почему он обычно бодрствует, когда я прихожу в лабораторию.

Своих максимальных размеров он достиг уже довольно давно, хотя для своего вида остается скорее малюткой. У некоторых особей щупальца могут вырастать до девяноста сантиметров в длину, но Деймон всегда был более компактным. Боевым. Продуктивным. Он не тратит энергию на то, чтобы произвести на кого-то впечатление. Прямо как я, наверное.

Когда он наконец успокаивается и уплывает в угол своего аквариума — явно утомившись от моей бесконечной болтовни и развивающих головоломок, — я воспринимаю это как сигнал к действию. Достаю ноутбук и открываю вкладки, к которым не решалась подступиться. Конечно, мне, наверное, было бы комфортнее работать в библиотеке, или в кафе, или вообще забившись в свою комнату в общаге, но мне приятно находиться именно здесь. Деймон рядом. Гудение системы фильтрации. Слабое эхо соленой воды, плещущейся о стенки аквариума. В этой тишине есть ощущение чего-то заслуженного.

Я погружаюсь в чтение, статьи, наброски графиков. Время снова размывается. Экран заполняется цитатами, аннотациями, наполовину написанными абзацами. Проходит, должно быть, несколько часов, прежде чем курсор начинает подлагивать, а экран слабо мерцает, будто он устал не меньше моего.

Я тихонько стону и хлопаю по боку свой перегревающийся ноутбук.

— Ну же, дружок. Еще всего один график. Ты так близок. Поднажми, и я дам тебе поспать.

Кулер врубается на полную мощность, словно борется за жизнь, и я мысленно даю себе обещание наконец-то воспользоваться студенческой скидкой и заменить эту бедную, измученную машину. Когда-нибудь.

Когда мой ноутбук окончательно сдается — экран мигает, кулер хрипит, — я закрываю его и откладываю в сторону на стойку. Сползаю со стула, собираясь забрать свой шоппер с верстака на другом конце комнаты.

Но едва мои ноги касаются пола, как мир кренится.

Все кружится перед глазами. Лампы над головой смазываются в светящиеся полосы. Колени врезаются в холодную плитку так сильно, что зубы клацают. Подкатывает резкая, мгновенная тошнота, и желчь обжигает горло.

Что за..?

Я хватаюсь за тумбу перед собой, впиваясь пальцами в металлические края, и прижимаюсь лбом к ее прохладной поверхности. Контакт с ней возвращает к реальности, хоть и самую малость. Но желудок все еще выворачивает наизнанку, в ушах звенит, а перед глазами все плывет, словно меня бросили под воду и оставили на волю течения. За всю жизнь я падала в обморок всего пару раз, но сейчас состояние опасно близко к этому.

Очертания предметов расплываются. Гудение лаборатории искажается.

Затем — шаги. Близко. Еще ближе.

И голос, глуховатый, будто доносящийся с другого конца света. Будто сквозь помехи.

— …я просто говорю, что она самая многообещающая студентка из всех, кого я видел за долгое время. Она напоминает мне меня самого пару лет назад. У нее блестящий ум и… блять. В смысле— нет, прости, мне придется тебе перезвонить.

Голос обрывается так же быстро, как и появился, а я продолжаю крепко зажмуривать глаза, не желая поднимать голову, не желая видеть, как комната снова поплывет.

Все вокруг звучит одновременно громко и далеко. Кажется, будто дверцы тумбы качаются под моими руками. Я цепляюсь крепче. Просто дыши. Главное — не теряй сознание. Главное — не расклеиться окончательно.

Спустя секунду на мою поясницу ложится теплое, уверенное и такое широкое ладонью давление, что оно перекрывает всю спину.

— Корали? Корали, ты меня слышишь?

Голос долетает до меня словно сквозь слой патоки. Близко, но как будто не в моей орбите. Словно мы находимся в разных пространственно-временных континуумах.

Затем он раздается снова, теперь уже совсем рядом с ухом.

— Я подниму тебя, ладно?

Мне удается едва заметно кивнуть, все еще не разжимая век, чтобы удержать это чертово вращение.

Его прикосновение меняется, одна рука подхватывает меня под коленями, другая поддерживает спину, и вот я уже теряю землю под ногами. Не ненадолго. Ровно на то время, чтобы меня подняли, перенесли и аккуратно усадили на высокий стул, помогая опереться спиной о прохладную стойку позади.

Я приоткрываю один глаз.

Холден стоит прямо передо мной, его брови сошлись на переносице грозовой тучей, а глаза сканируют меня, словно он проводит полную диагностику организма.

— Эй, — произносит он тихо, но встревоженно, пока его пальцы мягко приподнимают мой подбородок к себе. — Мне нужно, чтобы ты поговорила со мной. Что происходит?

— Привет, Холден, — шепчу я.

Тошнота никуда не делась, она ворочается где-то в глубине живота, но исходящее от него тепло — его близость, его запах — возвращает мне почву под ногами. Эта знакомая смесь дождя, кедра и какого-то там бренда сногсшибательности, который он использует вместо одеколона.

— Привет, Катастрофа, — отвечает он, тихо, но серьезно.

Когда я открываю оба глаза, он все еще здесь, все еще смотрит на меня, и на его лице застыло что-то среднее между раздражением и тревогой. Наверное, и то, и другое сразу.

— Что с тобой? — спрашивает он снова.

— Я… я не знаю, — выдавливаю я. — Я встала, и все как-то перекосилось.

Его рука поднимается, и тыльная сторона ладони касается моего лба. Затем два пальца прижимаются к шее, как раз туда, где бешено колотится пульс. Кожа у него теплая. Прикосновение — до обидного нежное.

Туман в голове начинает рассеиваться. К несчастью, из-за этого я лишь отчетливее осознаю, как близко он стоит. Четкие контуры его торса едва не задевают мои, его присутствие кажется чем-то осязаемым в этом крошечном пространстве между нами.

Но выражение его лица — предельно деловое. Никаких подколок, никаких ухмылок. Только тревога.

— Когда ты в последний раз ела?

— Ела?

— Ну да, знаешь — еда? То, что обычно поглощают через рот? — сарказм звучит мягко, но под ним отчетливо угадывается раздражение.

Я моргаю.

— Ну… я выпила кофе. После пар.

Он тихо и раздосадованно стонет, от этого движения подаваясь еще ближе, и на секунду его грудь задевает кончик моего носа. Тихо выругавшись, он отстраняется и шагает к началу лаборатории.

Я наблюдаю, как он резко выдвигает ящик стола, за которым обычно сидит, когда курирует нас. Достает протеиновый батончик, наполовину срывает обертку и возвращается ко мне.

Он не просто протягивает его.

Он вкладывает его мне в ладонь.

А затем аккуратно, но крепко сжимает мои пальцы вокруг него.

— Ешь.

Я кошусь вниз. Двойной шоколад. Именно такие я обычно прятала в сумку на экстренный случай — вроде этого. Вот только в последнее время у меня совсем не было времени обновить запасы.

Он направляет мое запястье, пока я не делаю укус, и отпускает руку только тогда, когда остается доволен результатом. Затем подходит к своему рюкзаку, брошенному на полу у двери, и достает лаконичный черный термостакан. Тот самый, из его пикапа после костра.

И вкладывает его мне во вторую руку.

— Пей.

Я делаю глоток.

— Какой командир.

У него подергивается желваки.

— Почему ты сегодня не ела, Корали?

Я вздыхаю, чувствуя, как боль за глазами начинает отступать.