Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 35

И я говорила искренне. Он мой куратор. Есть правила. Границы. Линии, которые не должны стираться. На нем и так слишком много ответственности: он лучший друг Тео, бывший парень Саммер и главный гений университета. Конечно, есть вещи, которые он просто не может себе позволить. Так что да, я правда жалею, что ворвалась к нему в кабинет, промокшая до нитки и на грани истерики, пытаясь разобраться в ситуации, которую сама же и придумала из обрывков и иллюзий. Мне нужен был ответ. Он мне его дал.

Стало ли от этого легче находиться с ним рядом? Ни капли. Напряжение все так же бьет наотмашь, стоит ему войти в комнату. Я все еще не могу не следить за движением его плеч или за тем, как звучит его голос, когда он произносит «грудной плавник» так, словно это строчка из стихотворения. Я все еще думаю о нем больше, чем следовало бы.

Но теперь я держу это при себе. Это только мое. Маленькая, безобидная тайная боль наедине с собой. Мы поймали свой ритм — четкий, профессиональный, эффективный. Вопросы по науке, ответы по науке. Вежливые кивки в коридорах. Ну и, ладно, редкие взгляды на его бицепсы, пока он смотрит в другую сторону.

Главное — прогресс, а не совершенство. Верно?

Так что нет — сегодняшние фантазии о мести с запахом тухлых креветок никак не связаны ни с Холденом, ни с учебой, ни с этим островом, ни с кем-либо из его обитателей. Они полностью связаны с Деймоном. С тем, какой блеклой стала его кожа, как вяло он отреагировал на детальки лего, которые я принесла, или на пластиковые трубы, из которых его обычно не вытащишь. Эта неподвижность. Это полное отсутствие любопытства.

Я заметила это, как только вошла сегодня утром в лабораторию после трех дней отсутствия. Что-то было не так.

Когда я спросила парня, работавшего у аквариума, не заметил ли он чего-нибудь странного, он едва оторвался от своего блокнота: — Разве осьминоги живут не месяцев восемь? — а затем, словно это все объясняло, добавил: — Нам вообще повезло, что он еще жив. Радоваться надо.

Радоваться. Быть благодарной.

Ну уж нет. Обыкновенные осьминоги вроде Деймона могут жить от двенадцати до пятнадцати месяцев, а ему еще и десяти нет. Он не должен так угасать. Не должен... уходить в себя.

Я проверила все. Качество воды, его щупальца — никаких повреждений. Никаких признаков паразитов или травм. Ничего очевидного. И от этого становилось только хуже.

Я пообещала Деймону, что вернусь, и выскочила за дверь. Именно поэтому сейчас я перешагиваю через две ступеньки, поднимаясь на кафедру морской биологии, и сердце у меня колотится так, что Холден тут совершенно ни при чем — все дело в маленьком, умном, скользком существе, которое стало значить для меня гораздо больше, чем я могла себе позволить.

Кай отвечает почти мгновенно, как он всегда делает, даже когда занят: «Я на Моку-о-Лоэ, собираю данные, соррриии :-(»

Я смотрю на экран, и сердце ухает вниз. Точно. Я же знала. Он говорил об этом в начале недели. Я просто не связала это с сегодняшним днем.

Ладно. Хорошо. Если не Кай, тогда...

Я подхожу к кабинету доктора Кимберт, дыхание перехватывает, я заношу руку, чтобы постучать — и замираю на полпути.

Ее тоже нет.

Эта мысль тяжелым комком оседает в желудке. Не помню точную причину — то ли полевые исследования, то ли конференция, — но я точно краем уха слышала, что на этой неделе приемные часы у нее сократили. И вот я стою здесь с поднятой рукой как полная идиотка.

Я выдыхаю и прижимаюсь лбом к холодной двери. На выдохе дыхание срывается. Я не плачу. Но могла бы. Честное слово, могла бы.

Потому что дело не только в Деймоне.

Дело в том, кем он стал для меня — островком стабильности, простоты и тепла. Когда в этом семестре все пошло наперекосяк, он оставался единственной константой в моей жизни. Единственным существом, которое никогда не судит, не уходит и не требует от меня быть кем-то другим — только самой собой.

И вот теперь с ним что-то случилось. Что-то, что я не умею исправлять.

Раньше я говорила людям, что Деймон напоминает мне, ради чего я вообще сюда приехала. Но это лишь часть правды. Еще он напоминает о том, каково это — быть кому-то нужной. Приходить каждый день и знать, что это имеет значение, пускай даже для одного маленького смышленого цефалопода.

Не то чтобы я ждала, что люди — или осьминоги — остаются навсегда. Я не наивна. Я выросла у моря. Я знаю, как легко люди уходят. Знаю, каково это — провожать взглядом уходящие из гавани корабли и видеть, как они возвращаются без кого-то из команды. Мне знакома эта тихая жестокость, когда с тобой прощаются, не произнося ни слова.

Но Деймон никогда не уходил. Ни когда аквариум забывали закрыть, ни когда в лаборатории было шумно. Ни даже когда я слишком уставала, чтобы поговорить с ним.

Он всегда был... просто рядом.

И я не знаю, как пережить такую потерю и не сломаться внутри.

Я сползаю по стене и сажусь прямо на пол у двери кабинета, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками, будто пытаясь физически удержать себя от того, чтобы не развалиться на части.

Я не готова его отпустить. Только не сейчас.

Сделав несколько глубоких вдохов, я поворачиваю голову налево и смотрю вдоль коридора, туда, где золотые таблички сменяются серебряными.

Холден может быть у себя.

Он мог бы помочь. Он уже помогал — столько раз, что не сосчитать: и с дипломом, и с экспериментами над Деймоном. Ему не плевать на науку, даже если она намертво переплетена со мной. И он умный. Сука, он всегда такой умный. Если кто и сможет быстро во всем разобраться, то только он.

Но в прошлый раз, когда я точно так же стучалась к нему в дверь, я была на грани срыва. Чуть не рыдала из-за каких-то гипотетических глупостей. До ужаса похоже на дежавю: тот же коридор, тот же дрожащий голос, только повод для разбитого сердца другой. На этот раз из-за моллюска.Пожалуйста, помоги мне, Холден. Знаю, у меня опять истерика, но сейчас дело вообще не в тебе.

И все же ради Деймона я пойду на это. Перешагну через неловкость. Через уязвимость. Я постучу снова.

Я поднимаюсь, оторвавшись от пустой двери доктора Кимберт, и направляюсь в конец коридора. Я уже почти подхожу к кабинету Холдена, как вдруг знакомая мелодия заставляет меня застыть на месте — из соседней комнаты тихо доносится «Brazil» Деклана Маккенны.

Я узнаю ее мгновенно.

Это же плейлист Майи, тот самый микс для калифорнийских серферов. Она записала его для Тео две недели назад, когда Алана позвала его к нам на ужин.

Точно. Кабинет Тео как раз по соседству. Я никогда не обращалась к нему за помощью — Холден ясно дал понять, что морская биология вообще не по части Тео, — но сейчас эта музыка немного успокаивает натянутые нервы. А Тео... Тео кажется безопасной гаванью.

Я делаю шаг в сторону и легонько стучу в открытую дверь.

— Да! Заходи! — отзывается он.

Я переступаю порог, и его красивая улыбка гаснет, стоит ему меня увидеть. Он быстро оглядывает мое лицо, и на смену улыбке приходит знакомое выражение — мягкая, тревожная хмурость.

— Корали? Что случилось?

Он выключает музыку и в два широких шага пересекает комнату. Его ладонь мягко ложится мне на плечо, возвращая к реальности.

Я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. Его темно-синие глаза внимательно изучают меня. От этой тихой заботы в его взгляде у меня щемит в груди.

— Я... извини, что отвлекаю, — шепчу я. — С Деймоном что-то не так. С осьминогом из третьей лаборатории.

— Я знаю, кто такой Деймон, — говорит он, хмурясь еще сильнее.

— Знаешь?

— Конечно. Холден всегда... — он осекается, а затем слегка сжимает мое плечо. — Что с ним?

— Он побледнел. Ни на что не реагирует. Даже к лего не прикоснулся, которое я утром положила в аквариум.

На последних словах голос перехватывает. Я часто моргаю. Черт возьми, я не собиралась плакать из-за этого, но, кажется, сейчас расплачусь.

Тео не колеблется ни секунды. Он притягивает меня к себе и крепко обнимает за плечи, утыкаясь подбородком мне в макушку.