Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 22

Похоже, я знаю его далеко не так хорошо, как мне казалось.

Спустя всего несколько минут мы уже шагаем втроем по пляжу в сторону кафе, которое, как божится Тео, лучшее на этой стороне острова. Я пыталась спорить, напоминая, что мы и двадцати минут на песке не провели, но Алана осадила меня одним взглядом и замечанием по поводу моего лимита ультрафиолета.

— Если не хочешь, чтобы тебя со следующей недели все звали Веснушкой, — заявила она, — дозируй солнце.

И она права. С тех пор как я прилетела на Гавайи, веснушки размножаются на мне с пугающим энтузиазмом. Тео лишь рассмеялся и пообещал, что кафе стоит того — веснушки и все остальное прилагаются.

Мы проходим через переулок, уставленный досками для серфинга. Ряд за рядом, и каждая кажется слишком огромной для того, чтобы один человек мог управиться с ней в открытом море. Одни зачехлены в плотную парусину, другие открыты всем ветрам, но все без исключения прикованы мощными цепями с тяжелыми навесными замками. Их высота и количество... впечатляют. Какой-то упорядоченный хаос, который возможен только в серферском городке.

Тео замечает, с каким интересом я все это разглядываю. Его фирменная ухмылка тут же трогает уголки губ, и когда мы останавливаемся перед высокой белой доской с глубокой темно-синей полосой по центру — очерченной крошечными силуэтами всех Гавайских островов, — он кладет на нее ладонь.

— Вот эта моя, — произносит он с гордостью человека, представляющего семейную реликвию.

Вблизи она выглядит еще эффектнее. То, что мне показалось выцветшими на солнце царапинами, на поверку оказывается вытравленными рисунками: изящные линии волн, абстрактные очертания морских обитателей и узоры, которые словно вырезались годами. Доска выглядит потертой, но именно так, как выглядят вещи, которыми пользуются часто, но бережно.

— Красивая, — говорю я. Алана рядом со мной кивает, проводя пальцами по всей ее длине.

— Ты с ней выступаешь на соревнованиях?

— Господи, нет, конечно, — смеется он. — На Норт-Шор эту штуку пополам переломит. Она только для Вайкики — для кайфовых волн, небольшого прибоя и долгих заплывов. По сути, прогулочный вариант.

Он пускается в краткие объяснения местной серф-культуры: рассказывает, что соревнования обычно проходят на западном и северном побережьях острова, что доски различаются в зависимости от условий, длины и формы, и что такой лонгборд, как у него, просто не выдержит серьезных рифовых волн.

Алана подхватывает тему, сразу переходя на шаг вперед:

— Ну, ты-то с твоей океанической магией наверняка знаешь, что Норт-Шор получает свои гигантские волны благодаря зимним штормам в северной части Тихого океана, да?

Я киваю, позволяя ей продолжать. Она в своей стихии.

— Разгон волны от этих штормов ударяет в рифы как раз под нужным углом — и бам. Пайплайн. Водяные трубы размером с приличный дом. Майя с Сорен иногда ездят туда, когда море чистое. Я тоже езжу, но исключительно ради того, чтобы сбить спесь.

Тео удивленно вскидывает брови, слегка приоткрыв рот. Я впервые вижу его настолько потерявшим дар речи с тех пор, как застукала его за объяснением химических тонкостей чеддера.

— Ты катаешься на Норт-Шор?

— Не то чтобы круто, — пожимает она плечами. — Но да.

Они легко переключаются на диалог между собой — обсуждают места разлома волн, плавники, порезы о рифы и разные виды лишей, — а я просто позволяю их беседе заполнять пространство вокруг нас. В этом есть какой-то странный уют: слушать, как два человека бегло изъясняются на языке, который я еще не выучила.

В кои-то веки мне не нужно вести разговор, что-то объяснять или заполнять паузы. Я просто иду рядом, впитывая запах соли и крема от загара, разглядывая облупившуюся плитку на фасадах магазинчиков и открытые ставни, из которых на улицу вырывается музыка.

Примерно через полчаса мы наконец добираемся до места, которое так расхваливал Тео. И ладно, надо отдать ему должное, снаружи это, пожалуй, одно из самых очаровательных заведений, что я видела.

Алана ахает.

— Как я раньше его не замечала?

Приземистое кирпичное здание выкрашено в нежно-голубой цвет, а одну из стен целиком занимает мурал: геометрическая волна, закручивающаяся на фоне пылающего оранжевого заката. Все выполнено такими жирными линиями и сочными красками, что оторвать взгляд просто невозможно. Такое чувство, будто кто-то перенес сам Гонолулу на стену с помощью кисти.

Тео посмеивается позади нас, а затем непринужденно закидывает по руке нам на плечи.

— Идемте, — говорит он, направляя нас к двери. — Я притащил вас сюда не ради настенной живописи.

Внутри помещение оказывается гораздо более компактным, чем можно было подумать, глядя снаружи, но в нем столько индивидуальности, что я невольно улыбаюсь. На стенах развешаны футболки с принтами и каламбурами вроде «Капучино — это звучит гордо», а само кафе обставлено разномастными кабинками и стульями. Но больше всего мне нравится галерея фотографий дикой природы в рамках — одна абсурднее другой. Морская черепаха бисса, которая смотрит в объектив с откровенно криминальным выражением лица, тюлень-монах с нелепыми пластиковыми глазками, дельфин с ухмылкой, будто он знает секрет, который тебе и не снился.

И тут…

— Господи помилуй, — я останавливаюсь перед одной из рамок и тычу в нее пальцем.

Это нарисованный красками осьминог вида Octopus cyanea — копия нашего Деймона, если не считать того, что цвета балансируют на грани биологического реализма и полной фантастики: по щупальцам разбегаются брызги драгоценных оттенков синего, оранжевого и фиолетового. Но больше всего меня цепляют глаза. Выразительные, немигающие, до боли знакомые. Точно так же Деймон смотрит на меня каждый раз, когда я прихожу с его любимой головоломкой с креветками: слегка скептически и с неохотным интересом.

— Корали, погоди, да эта штука буквально для тебя создана, — говорит Алана. — Тебе надо ее купить.

Мне хочется. Честное слово, хочется. Но вкладывать деньги в высшие ступени пирамиды Маслоу, отвечающие за самоактуализацию, кажется финансовой безответственностью, пока я все еще барахтаюсь на нижних.

— Может, вернусь сюда на день рождения, — говорю я, бросая на осьминога последний взгляд, после чего мы мигрируем к стойке.

Тео заказывает по полной программе: огромную тарелку с яичницей, картофельными крокетами и пышными блинчиками, на гарнир — авокадо, порцию холодного кофе такого объема, что у него точно лопнет мочевой пузырь, и синнабон с макадамией, который вполне можно использовать в качестве спасательного круга.

Алана, все еще приходящая в себя после утренней горы еды, останавливает свой выбор на смузи из маракуйи и арбуза. Я беру холодный латте с убэ и шоколадно-миндальный круассан — потому что круассаны всегда будут напоминать мне о доме.

— За мной, — командует Тео, балансируя картонным контейнером с едой и стаканом. Мы с Аланой переглядываемся и плетемся за ним к узкой боковой двери, которая, судя по всему, ведет на задний двор.

Так и есть — и это место умудряется снова прыгнуть выше головы.

За зданием открывается уютный узкий дворик, скрытый под навесом из искусственных листьев и переплетенный гирляндами с теплыми лампочками. Через все пространство тянется длинный деревянный стол, за который легко поместится человек двадцать, окруженный разномастными скамейками — вылитый симпозиум, только в самом неформальном виде. Мы устраиваемся на дальнем конце. Тео быстро что-то печатает в телефоне, откладывает его в сторону и набрасывается на еду так, словно ждал этого момента все утро.

— Ну рассказывай, Тео, — Алана поправляет трубочку в стакане, блеснув накрашенными губами. — Как давно ты живешь на Гавайях?

— Родился и вырос, — бубнит он с набитым крокетами ртом. — Ну, точнее, родился на склонах Халеакалы, а на Оаху мы с мамой переехали, когда я пошел в старшую школу.

Мы с Аланой синхронно моргаем — обе, очевидно, принимали его за очередного понаехавшего из Калифорнии, который прилетел сюда осуществлять свои фантазии о жизни серфера.