Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 14

— Послушай, извини. Я не знал, что это ты.

Из моего рта вырывается смешок — новый, непривычный звук, который пугает даже меня саму.

— А то что? Оставил бы меня тонуть?

Его глаза тут же впиваются в мои, он вскидывает голову так резко, что я начинаю опасаться за его третий шейный позвонок. Коричневую радужку окружает белое кольцо чистого шока. Причина такой реакции от меня ускользает.

— Зачем ты вообще говоришь такие вещи?

— Зачем я... ладно. Знаешь что? Забудь.

Если ему нужна дистанция, я могу ответить тем же. Хорошо, пусть я считаю его красивым и невыносимым, и он снимает небольшую комнату в моем мозгу, но он вел себя пренебрежительно с самого первого дня. Его внезапное беспокойство выглядит как обычное человеческое приличие, помноженное на то, что он до самого конца не понимал, кого именно спасает.

Я начинаю собираться: натягиваю юбку поверх мокрого низа купальника и запихиваю футболку в сумку, потому что меньше всего мне нужно, чтобы два мокрых круга на груди заявляли о себе, пока я пытаюсь держать оборону. Песок липнет к икрам, руки не перестают дрожать.

— Хорошего дня, Холден.

Я закидываю сумку на плечо и направляюсь к тротуару. Это пляжная версия эффектного ухода в закат: медленная и вязкая. Я мысленно отправляю эту позорную сцену в папку с воспоминаниями, о которых больше никогда не буду думать.

Или мне так только казалось.

Потому что Холден пристраивается слева от меня, со стороны проезжей части, между мной и потоком машин, подстраиваясь под мой шаг, словно это правило, которому он следует не задумываясь. Я твердо намерена молчать и излучать недовольство. К сожалению, мое лицо, плечи и рот обычно работают по принципу полной открытости.

— Чего тебе нужно? — Я смотрю строго перед собой. — И где твои вещи? Ты всегда бросаешь все на пляже? Вокруг куча воров, Холден. Полно. Твой телефон, наверное, прямо сейчас делает ноги.

— Корали.

— И без телефона твоя девушка не сможет наорать на тебя прямо из лаборатории.

Он останавливается. Я тоже, потому что — боже, я правда сказала это вслух?

Когда я поворачиваюсь, на его губах играет едва заметная ухмылка, а брови нахмурены, будто он не знает, с какой части начать. Странно видеть его здесь, при полном дневном свете, в одних черных плавательных шортах и со всем вниманием, обращенным на меня. Мой мозг привык видеть его в темных брюках и серой рубашке с закатанными рукавами, хмурящимся у доски или кромсающим мою работу пометками на полях в духе: «Серьезно? Это лучшее, на что вы способны?».

— Насчет этого...

— Как ты узнал, что это я? — Вежливость испаряется. Привет, хулиганская версия Корали, которая перебивает своего ассистента. Алоха.

— Ты слышала весь разговор?

— Нет. Но мы с Деймоном не могли не слушать, когда звонок включили на громкую связь в пустой лаборатории.

— С Деймоном?

— С осьминогом.

Он моргает один раз. Затем еще раз. Но не отстраняется так, как это сделала Саммер.

— Как ты узнал, Холден?

Он вздыхает и потирает шею сзади, переводя взгляд на воду. Я тоже отворачиваюсь, потому что мой личный лимит на созерцание чужих мускулов на сегодня уже исчерпан.

— Корали, я знаю не так много студентов, которые торчали бы в лаборатории в пятницу днем в самом начале семестра. И уж тем более таких, которые разговаривают с осьминогом.

— Она сказала «с рыбами».

— У нас в лаборатории нет рыб.

— Она могла иметь в виду моллюсков.

— Пожалуй, ты единственная, кто способна подружиться еще и с двустворчатыми. — Уголок его рта ползет вверх. Я мысленно считаю до трех, и, как по расписанию, его лицо снова становится серьезным.

Я пытаюсь найти хоть какой-то ответ и не нахожу, потому что вообще не понимаю, что сейчас происходит. Я могу научить осьминога собирать лего и уверенно поднимаюсь в рейтинге «Главных крутых девчонок в науке». Да, я сама его придумала. Но вот это — понять, чего Холден от меня хочет и что он чувствует, если его биологический вид вообще на это способен, — кажется невыполнимой задачей.

Я рискую снова взглянуть на него и тут же об этом жалею. Мне казалось, я ненавижу то холодное пренебрежение, которое получала от него неделями, но любопытство, которое сейчас проступает на его лице — голова наклонена, брови сошлись у переносицы, губы почти расслабились, — куда хуже. Хуже, потому что из-за этого трудно продолжать злиться, нацепить на него ярлык «придурок» и отправить в архив.

— Спасибо, что помог мне там, в воде, Холден. И извини, что расстроила сегодня твою девушку.

— Мою дев... — начинает он, а затем моргает. — Погоди, ты куда?

Я сдаю назад. На этот раз он не идет за мной.

— Увидимся в кампусе, наверное. — Что неизбежно, само собой: он мой ассистент, я его студентка, и мы, кажется, на каком-то фундаментальном уровне неспособны разминуться.

Он смотрит на меня секунду, словно взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор или лучше дать ему утонуть, и я пользуюсь моментом. Я заворачиваю за угол и чуть ли не бегом припускаю к автобусной остановке, пока сердце вытворяет бог весть что. Холден Уилкс — не Малкольм Харрингтон, но даже ему не обойти Правило Балянуса. Нахождение рядом с ним — в рубашке или без, со спасением или без него — превращает мои мысли в кашу. А значит: на задний план.

Глава 5

С гравитацией у меня давняя вражда. Обычно она ограничивается мелкими пакостями: отдавленными пальцами ног, уроненными ручками да редкими осечками на лестнице. Но сегодня, судя по всему, она решила пойти на увеличение. Протестировать на мне кое-что новенькое.

Секунду назад я шла через лабораторию за новой коробкой наконечников на 200 микролитров. В следующую — подворачиваю ногу, лечу боком на чужой рабочий стол, и чьи-то труды со свистом улетают на кафельный пол. Катастрофа, мягко говоря. Не в масштабах падения метеорите на Землю, но из серии «о боже, сейчас я опозорюсь на публику».

До сих пор университетская жизнь текла мирно, если не считать того случая с Саммер, но белая полоса явно оборвалась прямо здесь, в забитой свидетелями лабе, среди раскиданных у моих ног промокашек. Мое везение просто помахало ручкой и свалило.

— Я помогу все собрать, — говорю я, уже садясь на корточки перед бумажками, и только потом поднимаю глаза на раздувающиеся от ярости ноздри какого-то аспиранта.

— А аккуратнее быть вообще никак, блять? — рявкает он так громко, что пара человек оборачивается. Деймон в том числе.

Ладно, допустим. Повод злиться у него действительно есть. Но зачем так хамить? Он вел себя шумно и вызывающе с той самой секунды, как зашел сюда с приятелем, и я процентов на девяносто уверена, что половину своих протоколов он прогнал нахаляву и наспех. Но если отбросить личные симпатии, парень прав. Виновата я.

Теперь мы оба смотрим на месиво, которое ему придется переделывать с нуля. Меня грызет чувство вины, а мозг лихорадочно включает режим сортировки раненых: остановить разлив, спасти все, где осталась читаемая маркировка, и пережить взгляды дюжины пар глаз, которые прямо сейчас оценивают мой провал. Мне нахрен не сдалось быть в центре внимания.

И все же я здесь.

— Слушай, покажи мне свой протокол, я помогу тебе перезапустить серию, — говорю я, выдавливая улыбку и глядя на его багровое лицо. — В четыре руки мы быстро все восстановим.

Он смеряет меня взглядом, полным такого презрения, с каким обычно смотрят на суп из акульих плавников.

— Нет, спасибо, ты только хуже сделаешь.

— Ты удивишься, но я правда могу помочь.

— Да свали ты уже отсюда! — орет он. Забавно, как часто научные дискуссии сводятся к тому, что мужик просто орет на женщину, пока та не заткнется. — Вот поэтому девкам в лабе вообще делать нечего.

О нет. Ни за что. Я человек мирный, если только меня не заставляют воевать с Экселем, но ничто не бесит меня сильнее, чем тип, который берется за образцы голыми руками, пропускает половину подготовки, лепит не те наклейки на пробирки, а потом заявляет, что женщинам не место в науке. У него что, мозг в формалине законсервировался еще в девятнадцатом веке? В голове табуном проносятся ответки: «заткнись», а еще лучше — «присядь на бунзеновскую горелку, включенную на максимум». Или, если бессмертный, сходи и повтори это портрету Розалинд Франклин в коридоре.