"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Кроу Дэвид - Страница 97

Но обязанности сына становились все более тяжкими. Вскоре после суда над Джеффом стало очевидно, что моя мать не могла больше жить в своей новой квартире, даже несмотря на то, что здесь за ней был обеспечен уход. От визита к визиту было видно, что она быстро сдает. Ночью она редко приходила в сознание, и становилось все труднее удерживать ее в постели или поддерживать хоть какой-то разговор. Еще большим испытанием было то, что она абсолютно не могла принять эту квартиру как свой дом. Это было чужое для нее место, и она никак не могла к нему приспособиться. Тем не менее не было никаких сомнений в том, что она не может вернуться в дом в Вест-Эллисе.

Нужно было найти другое место. Это заняло несколько недель, и 29 марта мы с Шари отправились собирать вещи моей матери из квартиры, в которой она жила после ареста Джеффа. «Это было печальное собрание», – как я позже написал Джеффу, затем сменив свой стиль письма на более привычный отеческий тон. Я наказал ему послушно принимать лекарства, использовать свой разум «с чувством удовлетворения» и «оставаться здоровым умственно» с «Божьим вмешательством и контролем».

«Я очень люблю тебя!» – дописал я в конце письма, позволив этой единственной фразе передать всю тяжесть моих эмоций.

Следующие несколько недель я часто писал Джеффу. В письме, написанном 3 апреля, я дал ему еще один практический совет. Надеюсь, написал я, что Джефф будет самосовершенствоваться в смирении. В то же время я добавил, что он должен принимать решения, ставить перед собой цели и стараться их достигать. Я сказал, что знаю, как ему, должно быть, трудно приспособиться к тюрьме, но понимаю, что жизнь за ее пределами тоже была для него мучением.

Через несколько недель после того, как Джеффа перевели в «Колумбию», Бойл прислал мне по факсу письмо, в котором сообщалось, что Джеффа снова отправили в изолятор за то, что он спрятал лезвие бритвы в своей камере. Лезвие, типичное для пластиковых одноразовых бритв, было найдено при обычной проверке его личного имущества.

В ответ я позвонил в институт и поговорил с тюремным психиатром Джеффа. Тот заверил меня, что тюрьма очень серьезно отнеслась к попытке Джеффа украсть бритвенное лезвие и что за ним установлен надзор группы по предотвращению самоубийств. Кроме того, по его словам, Джеффу назначили прозак, мощный антидепрессант, который, по его мнению, сможет вывести его из тяжелой депрессии. Это произойдет не сразу, добавил он, поскольку потребуется пара недель, чтобы препарат накопился в его организме.

Вскоре после этого мы с Шари поехали сначала в Милуоки, а затем еще на два часа в «Колумбию».

Когда Джеффа привели в комнату для свиданий, он выглядел изможденным и подавленным, его волосы были растрепаны, лицо небрито. Он выглядел так, словно давно не спал.

После обычных приветствий я спросил о бритве.

– Я взял ее на случай, если в будущем все станет слишком плохо, – сказал Джефф.

Я старался подбодрить его, помочь ему осуществить то лучшее, что он мог сделать в своей жизни. Он ответил, как всегда спокойно кивнув, соглашаясь со всем, что я сказал, но не говоря ничего в ответ. После этого мы поговорили о здоровье моей матери, о том, чем его кормят, о том, как дела у наших кошек.

Перед нашим уходом администрация института передала нам коробку с посылками, присланными Джеффу, вместе с огромным количеством почты. Вечером мы ехали домой, Шари начала читать мне письма, сидя на пассажирском сиденье и подсвечивая текст фонариком.

Разнообразие речей было поразительным: письма начинались с таких приветствий, как «Приветствую вас во имя Великого Аз Есмь», или просто: «Привет, это снова я», и заканчивались таким же ворохом безумия – от «Искренний слуга Царя Царей» до «Буду только твоим навеки».

Как и следовало ожидать, очень многие письма были по своему духу религиозными, написанными людьми, которые пытались спасти душу Джеффа; в письма были всунуты разные религиозные распечатки, обычно брошюры, достаточно маленькие, чтобы их можно было засунуть в обычный конверт для писем. Несколько записок были от подростков, ищущих тюремных друзей по переписке. Еще меньше писем, в том числе и от женщин, неприкрыто касались темы секса, но все они слишком откровенные, чтобы цитировать их здесь.

Были и любовные письма. Одна женщина написала Джеффу, что отбелила свои джинсы и нанесла на них его инициалы. «Нам суждено быть вместе», – написала вторая. В других письмах к Джеффу обращались как к «малышу, куколке, дорогому, моему любимому». Одна женщина описала его как «милого и проницательного».

Другие люди писали Джеффу в менее романтических выражениях. «Ты кажешься мне очень умным человеком, – написал один мужчина. – Я имею в виду, ты зарабатывал девять долларов в час».

Несколько писем пришло от искателей автографов и охотников за сувенирами. Многие просили Джеффа встретиться с ними в тюрьме. Одна женщина попросила только, чтобы он согласился встретиться с ней на небесах.

Другие письма держали Джеффа в курсе последних шуток о «Джеффри Дамере». Одна женщина прислала ему весь текст песни «У тебя есть друг».

Еще меньше писем исходило от людей, глубоко обеспокоенных. Некоторые из их посланий были относительно безобидными. «Мой сон сказал мне, что ваше психическое заболевание было сложным, но объяснимым, – написал один мужчина, – точно так же, как и мое». Текст другого письма был более пугающим: «Врачи в этом учреждении недооценивают то, на что я способен!» Третье предполагало еще более глубокое расстройство писавшего: «Я уверен, что увечье моего первого сосунка будет сделано очень грубо». Расисты прислали моему сыну свои искренние поздравления с тем, что он убил так много молодых чернокожих мужчин. Один из них хотел знать, почерпнул ли он свои идеи во время службы в Германии.

Конечно, такие письма были глубоко отвратительны. Их посылала небольшая и глубоко проблемная группка людей. Были и другие люди, гораздо большие числом, которые, казалось, вобрали в себя всю печаль мира. «Я знаю, каково это – быть одинокой», – написала одна женщина. «Мой муж был всем моим миром, и когда он умер, я хотела уйти с ним». Письмо за письмом образовали длинную цепочку извечных жалоб: «Мой жених алкоголик». «Я только что рассталась со своим парнем». «У меня бывают приступы головокружения». «Я принимаю дилантин из-за своей эпилепсии». «У меня есть проблема с моим мужем». «Я хотел бы вернуться в свои школьные годы». «Я никогда не учился в колледже». «Мне трудно научиться управлять фургоном на работе». «Я не могу выразить себя на бумаге». «Я все время злюсь». «На моем заводе только что произошло очередное увольнение». «Никому не нравится моя музыка». «Никто меня не понимает». «Никому нет дела». «Иногда все, что я чувствую, – это ненависть».

Некоторые из этих писем явно свидетельствовали о серьезном эмоциональном расстройстве. «Когда я ложусь спать, я умираю». «Я чувствую себя такой несчастной, что мне просто все равно». Десятки других подобных жалоб: «Я больше не могу спать», «Я всегда дрожу», «Я чувствую себя такой потерянной», «Я чувствую оцепенение», «Я все время на негативе», «Я слишком ограниченный».

Очевидно, некоторые из этих людей верили, что каким-то странным образом мой сын сможет спасти их от жизни, в которой они чувствовали себя в ловушке. «Только ты можешь меня успокоить», – написала одна женщина. Бывали и вовсе странные намеки: «После того как я встречусь с тобой, тюрьма будет иметь дело с моим мужем».

Письма приходили сотнями, некоторые в конвертах с рисунками животных, религиозных сцен или священных писаний, некоторые просто с тихими просьбами о чудесной помощи. «SOS, помоги мне!» – кричало одно. Другое деликатно предупредило: «Маленькие сердечки прилагаются».

Ночная дорога была долгой, и Шари часто срывалась, читая эти письма, фонарик дрожал в ее руке, а по щекам катились слезы. Ее реакция сбивала меня с толку своей интенсивностью и страстью, тем, как открыто Шари демонстрировала уровень сочувствия и жалости, который я просто не мог постичь. Наблюдая за ней, я часто задавался вопросом, почему в мире, где так много чувств, я могу выразить так мало.