"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Кроу Дэвид - Страница 84

Как оказалось, фильм был о своенравном сыне, умном симпатичном мальчике, который сбился с пути, несмотря на все усилия тех, кто его любил, особенно его брата и родителей. В двух случаях во время фильма персонажи очень многозначительно подчеркивают, что трагедия жизни заключается в том, что мы, кажется, не можем достучаться до самых близких нам людей.

Сидя в забытьи, глядя на экран и жуя попкорн, мне и в голову не приходило, что эта ужасная правда применима ко мне. Позже, когда я осознал параллели, я даже не мог вспомнить конкретные сцены, и, конечно, у меня и в мыслях не было, что своенравный сын в фильме может изображать Джеффа или что несчастный отец может быть мной.

Мы вернулись домой из кинотеатра и приготовились ко сну. Лампочка на автоответчике мигала, поэтому я включил его, чтобы прослушать сообщения. Одно из таких сообщений было типичным телефонным хулиганством, к которым я уже почти привык. Какой-то подросток, копируя голос из фильмов ужасов, проскрипел: «Я Джеффри Дамер, и я приезжаю домой на выходные».

Другое сообщение было от женщины. Она звонила и раньше, я узнал ее голос по характерному южному акценту. Она отчаянно пыталась получить информацию о Джеффе. Мы с Шари всегда отказывались с ней разговаривать, но она настаивала.

– Вы знаете, кто я, – сказала она, и в ее голосе сквозила жуткая мольба. – Пожалуйста, возьмите трубку.

Никого не было дома, чтобы взять трубку, и мы бы все равно не ответили ей, даже если бы были дома. Из-за этого она продолжила тихим, призрачным голосом:

– Пожалуйста, возьмите трубку. Пожалуйста, возьмите трубку. Пожалуйста, возьмите трубку. Пожалуйста, возьмите трубку.

Это продолжалось почти минуту, умоляющий голос эхом отдавался в моей гостиной.

Но я не мог взять трубку. И я имею в виду не просто телефон. В более широком смысле я не мог «брать» ничего, что каким-либо образом связывало меня с Джеффом, кроме того, что биологически я был его отцом, который будет выполнять свой долг по отношению к нему, сколько сможет. Я навещал его в тюрьме и отвечал на его телефонные звонки по выходным. Время от времени я посылал ему немного денег, чтобы он мог купить всякие вещи, которых не было в тюрьме. Я бы справился с любыми мелкими проблемами, которые у него могли возникнуть. Я бы постарался подбодрить его, постарался бы помочь ему максимально использовать свою жизнь. К тому времени эти несколько простых вещей стали тем, к чему свелось мое отцовство, – набором рутинных и относительно нетребовательных задач.

И вот, как я понял – хотя в некоторых случаях я не осознавал этого до тех пор, пока не прошло много месяцев после суда и тюремного заключения Джеффа, – я все еще не мог столкнуться с более глубокими и пугающими деталями моих отношений с сыном. Я все еще был сбит с толку его действиями, но у меня не было желания останавливаться и изучать их. Конечно, я не чувствовал себя обязанным это делать.

Что касается самого Джеффа, тогда я все еще не мог поверить в его кровожадность. Даже не пытался. На самом деле, мои мысли почти никогда не возвращались к этой части его жизни. Вместо этого, когда я вообще думал о нем, это был живой маленький мальчик, застывший в своей невинности, живший в далеком прошлом.

Но даже когда я думал о нем как о человеке, заключенном, убийце, мне казалось, что мой сын очень далеко от меня. Он был далеко в смысле расстояния, которое физически разделяло нас, – что очевидно; но он так же был далеко по своему характеру и личности, что, как мне казалось, было не менее очевидно. В обоих этих смыслах он был там, где я хотел его видеть. В безопасности. Далеко, где-то очень далеко.

Ибо темная сторона моего отцовства все еще была мне недоступна.

Четырнадцатилетний Джефф дурачится на камеру в бассейне

Глава восьмая

В середине утра 23 июля я позвонил своей матери в Вест-Эллис, чтобы сообщить, что дозвонился до Джеффа и с ним явно что-то случилось. Я не знал точно, что произошло, но с уверенностью мог сказать, что он влип в какие-то неприятности. Я сказал ей, что, когда я звонил Джеффу домой, трубку взял офицер полиции Милуоки. Я добавил, что этот же полицейский сказал, что расследует убийство, но отказался сообщить мне что-либо еще. Вместо этого он велел мне ждать более позднего звонка.

К моему удивлению, моя мать сообщила, что полиция Милуоки была в ее доме в тот самый момент и что они тщательно обыскивали его, поднимаясь и спускаясь по лестнице в подвал и внимательно изучая комнату Джеффа.

– Почему? – спросил я. – Что они ищут?

Мама этого не знала.

– Разве они тебе ничего не сказали? – спросил я.

Мама казалась ошеломленной, ее ответ был невнятным. Было очевидно, что она знала не больше моего о том, что на самом деле ищет полиция, и даже о том, какое преступление она расследует.

Однако одна вещь мне сразу же стала ясна. Если полиция расследует убийство, а Джефф все еще жив, то вполне возможно, что он и есть объект расследования. В этот момент я впервые начал рассматривать тот факт, что мой сын, в конце концов, был не жертвой преступления, не тем, кто был убит, а убийцей.

Эта мысль подтвердилась почти сразу же. На связь вышел офицер полиции, заместитель начальника департамента полиции Вест-Эллиса Роберт Дьюс. Он представился и спросил, кто я такой. Я рассказал ему, и тогда он сообщил мне, что не рассказал моей матери всего об этом деле, потому что нашел ее, по его словам, «несколько ошеломленной».

– Что вообще происходит? – спросил я. – Чем именно вы заняты?

– Мы проводим расследование убийства совместно с полицейским департаментом Милуоки.

– Но Джефф не живет с моей матерью.

– Да, я знаю.

– Значит, это расследование связано с Джеффом?

– Да, это так.

– Вы имеете в виду, вы считаете, что он мог кого-то убить?

– Да, это то, что мы расследуем.

Несмотря на то что такая возможность быстро пришла мне в голову всего несколько секунд назад, я тем не менее был ошеломлен резкостью ответа полицейского. На мгновение я был не в состоянии даже полностью осознать всю серьезность того, что мне только что сказали.

– То есть Джефф арестован? – спросил я.

– Да, так и есть.

– За убийство?

– Боюсь, что так, мистер Дамер.

Если бы заместитель начальника полиции Дьюс сказал мне, что мой сын был убит, у меня могло бы возникнуть внезапное видение его как жертвы убийства, мертвого от чьих-то рук; образ его тела, распростертого в переулке, или в спальне, или в каком-то смутном пейзаже, смутно возникшем в моем воображении. Зная Джеффа с той стороны, с которой его знал я, я смог бы принять такую возможность гораздо быстрее. Его застенчивость, пассивность, низкая самооценка – все это делало его подходящим на роль жертвы гораздо лучше, чем любой другой сценарий убийства, который я мог себе представить. Его новая квартира находилась не в самом безопасном районе, и я знал, что он опасался ограбления, вполне вероятно, потому, что его уже грабили. Я бы с легкостью мог представить, как он возвращается домой поздно вечером, возможно, пьяный и шатающийся, – готовая мишень для ограбления. Я также знал, что в прошлом Джефф становился агрессивным в состоянии алкогольного опьянения и мог попытаться напасть на грабителя, что, возможно, легко закончилось бы смертью.

Но мне сказали совсем иное: что это мой сын кого-то убил. Как бы легко ни было представить его мертвым, я обнаружил, что невозможно представить его убийцей, темной неуклюжей фигурой, вооруженной ножом или пистолетом. Джефф, которого я знал, был слишком мягким, обычно пассивным, гнев в нем раскручивался слишком медленно, чтобы в коротком конфликте он мог впасть в состояние аффекта. Я видел в нем только человека, которого легко можно было представить в роли несчастной жертвы. В сценарии убийства для него попросту не находилось роли.