Пепельный Странник (ЛП) - Гейзер С. М. - Страница 102

Спустя несколько минут я направляю ее внимание на более конкретные вещи. На мелочи. Воспоминание о нашей первой встрече. О том, каково это было — одержать победу на арене, когда ее зрение и сила подталкивали меня вперед. О том, как взмывало ввысь мое сердце, когда я летела вместе с ней, цепляясь за ее спину, пока вокруг бушевали грозовые небеса.

Затем о вещах более тяжелых. О том, чего я боюсь. О том, чего стыжусь. О том, чем, как мне казалось, я никогда ни с кем не делилась, но что теперь кажется бессмысленным держать при себе, когда все рушится.

Проходят часы без какого-либо ответа. И все же я уверена, что она слышит меня; когда-то я спрашивала ее, как далеко может простираться наша связь, и она ответила, что сможет достучаться до меня с другого края звезд, стоит мне только позвать ее.

Мой голос может быть слабым, отягощенным страхом и сожалением, но по мере того, как ночь продолжается, он становится все громче.

Она не отвечает напрямую. Но в какой-то момент начинает транслировать в мой разум образы — проблески того, что она видит и слышит. Когда я успокаиваюсь и открываюсь этим вспышкам, мне кажется, будто я нахожусь снаружи, прислонившись к ее теплому телу, дышу в унисон и наблюдаю за проходящей мимо ночью вместе с ней.

Я вижу сменяющих друг друга часовых, напряженных и настороженных. Я вижу дым, поднимающийся, судя по всему, от других лагерей вдалеке. Я слышу приглушенные разговоры со случайными крупицами полезной, ориентировочной информации и обрывки отдаваемых приказов.

Малахи навещает меня снова, как только первые бледные полосы дневного света начинают проступать сквозь затянутое тучами небо. Он уверенно шагает в пещеру с непринужденностью, которая кажется оскорблением моим сведенным судорогой, ноющим мышцам, и присаживается передо мной, протягивая помятую флягу.

Я не беру ее.

— Все такая же упрямая, — упрекает он.

— Я не могу быть уверена, что ты ее не отравил.

— Ты под моим контролем; зачем мне возиться с ядом? У меня на нас куда более грандиозные планы.

— Планы, в которых я не собираюсь участвовать.

Он смотрит на меня какое-то время, медленно и демонстративно поправляя рукава своего пальто. — Помогло бы тебе стать сговорчивее знание о том, что Муренский король, судя по всему, прямо сейчас замышляет какую-то глупость? То, что ты, вероятно, захочешь остановить, если тебе дорога его жизнь.

Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

— Похоже, он намерен отправить большую часть своей армии за тобой.

Мое тело каменеет.

— Он не понимает, что уже проиграл, — говорит Малахи. — Что контроль Мурена над драконами теперь лишь достояние учебников истории — и когда я заставлю этих драконов повернуть пламя обратно против него, не будет иметь значения, сколько солдат он ко мне отправит. Конечно, он узнает об этом на собственном горьком опыте, если ты будешь настаивать на том, чтобы заставить меня встретиться с ним на поле боя.

Дыши, приказываю я себе.

— Ты можешь покончить с этим прямо сейчас. Все, что тебе нужно сделать — это добровольно согласиться продолжить с того момента, на котором мы с тобой остановились, и тогда мы сможем вернуться в Дральск с миром. Нам не обязательно сражаться.

Это звучит заманчиво, но мы оба знаем, что такой мир не продлится долго. Пройдет совсем немного времени, и он продолжит плести интриги ради мести Мурену.

Поэтому я отвожу взгляд, устремив его на струйку воды, стекающую по стене пещеры.

— Как знаешь. — Он направляется к выходу, но оставляет флягу на земле, в пределах моей досягаемости, словно давая понять, что его предложение все еще в силе.

Когда я бросаю на нее взгляд, во мне внезапно вспыхивает дерзкий порыв. — Неважно, пойду ли я с тобой.

Малахи останавливается.

— Он все равно придет за мной. С драконами или без них, он все равно начнет войну ради меня.

От того человека, которого я когда-то любила, не остается и следа, когда он поворачивается ко мне. Я вижу в его глазах лишь мрачную оценку и холодный расчет в улыбке. Или, может быть, он всегда так на меня смотрел; он не изменился, но изменилась я — достаточно, чтобы наконец увидеть все в истинном свете.

— Ты говорил, что слышал слухи о нас, верно? — Мой голос звучит тихо, но ровно. — История любви на века.

— И?

— И это правда.

Он усмехается.

— Вот как?

Честно говоря, я все еще не уверена. Я по-прежнему чувствую себя дурой, опасаясь, что могла ошибиться в Риве так же катастрофически, как ошиблась в Малахии.

Но я не беру свои слова назад.

— Это куда правдивее всего, что ты мне когда-либо давал, — говорю я, поднимая подбородок.

В его позе появляется жесткая, едва заметная и тут же исчезнувшая неуверенность — даже при том, что улыбка не сходит с его лица, а голос остается леденяще ровным. — Что ж. Не могу дождаться, чтобы увидеть, чем закончится эта история любви. К счастью, этот конец неумолимо приближается, и мне не придется долго томиться в неизвестности.

С этими словами он разворачивается и снова уходит.

Я медленно выдыхаю, как только он скрывается из виду, пытаясь вернуть пульс в норму.

Каждый нерв в моем теле звенит, натянутый до предела. Сердце успокаивается дольше, чем мне хотелось бы. Мои руки дрожат, поэтому я прижимаю их ладонями к холодному камню, пока они не перестают.

На улице поднимается ветер, унося искры от ближайшего костра через то немногое, что я могу разглядеть на темно-сером полотне утра.

— Все еще здесь, — шепотом говорю я сама себе, наблюдая за тем, как один парящий, горящий обломок сменяет другой, пока что-то не отпускает в груди — еще одна ложь, в которую я верила, распутывается. А затем приходит другое осознание, более мощное, чем любое из предыдущих, медленно занимая его место.

Только угли.

Я принимала эти слова за приговор. За доказательство того, во что верила так, так долго: что я — лишь оболочка чего-то сгоревшего, кто-то, кто пережил Эмберфолл, но лишь чудом. Все еще стою на ногах, но опустошенная, не стоящая усилий для спасения. Живая, но увядающая, тлеющая до чего-то слишком малого и рассеянного, чтобы иметь значение.

Почему-то я забыла, что угли все еще хранят тепло. Свет. Возможность. И пока я смотрю, как рассвет пробивается сквозь затянутое тучами небо, я начинаю думать… может быть, именно это Сеска увидела во мне. Не обломки и не руины. Не утрату.

Ту часть, которая не погасла — искры, продолжавшие гореть вопреки всему.

И при правильных условиях угли могут вспыхнуть вновь.

Так что именно это я и собираюсь сделать.

Я склоняю голову, делая один долгий выдох и втягивая новый вдох, и начинаю выстраивать план. С большей решимостью, чем я ощущала за последние часы, я снова сосредотачиваю свои мысли на Сеске.

«Малахи сказал мне, что ты понимаешь магию метки Пламеннорожденного».

Никакого ответа, но я чувствую сдвиг в нашей связи — внезапную тяжесть, оседающую в груди, словно ее древний, тяжелый взгляд устремлен прямо мне в сердце.

Я продолжаю.

«Есть ли способ избавиться от нее?» — спрашиваю я.

Ее молчание длится еще несколько ударов сердца, пока наконец не следует: «Что-то горит ярче, глубже и истиннее под этой меткой, и хотя он может попытаться приглушить это, погасить он не в силах».

Не самый точный ответ, вполне в духе драконов.

Но по крайней мере, она со мной разговаривает.

Я перехожу к следующему вопросу: «Какую силу он действительно может проявить через эту связь?»

«Он может разделить твой контроль над магией и меньшими драконами», — произносит она после задумчивой паузы. — «Он может чувствовать тебя, читать тебя способами, выходящими за рамки обычного. Черпать из тебя силу, пожалуй. Но он не может управлять тобой».

Эти последние слова — именно то, в чем я нуждалась больше всего: крошечная надежда, которую можно сжать в руках, маленькая и хрупкая, но все еще достаточно яркая, чтобы при ней видеть дорогу.