Смерш - 1945 (СИ) - Барчук Павел - Страница 16

— Нету, — отрезал Пахомов.

— Ну и ладно! — обрадовался неизвестно чему Митя. — Зато тепло.

Мишка отвернулся и что-то беззвучно сказал стене. По-моему, матом.

Оружие взяли лёгкое. Я — свой ППС, короткий, со складным прикладом, плюс табельный ТТ. У Мишки то же самое, только автомат он повесил так, чтобы можно было работать одной рукой. Разведчики шли с ППШ.

И ножи. У всех.

Лица и руки мазали грязью прямо во дворе, из лужи. Кожа в темноте бликует сильнее всего остального, а белое пятно физиономии видно метров за тридцать даже без луны.

— Как в кино, — сообщил Светлов, размазывая грязь по щекам.

— Ага, — согласился Копыто с максимально мрачным лицом. — Сплошная комедия.

После долгих сборов, наконец, выдвинулись из города.

Шли гуськом. Пахомов первым, за ним Копыто, потом мы с Карасём, следом Светлов, Данилка замыкающим. Порядок определил старший сержант, коротко и без объяснений: сначала свои, потом «гости», потом опять свой. Логика понятная. Гости в середине, чтобы под ногами не путались и никуда не делись.

Мишка двигался молча. Он шёл, придерживая левую руку у груди, смотрел в затылок Копыту и ни разу не обернулся на Светлова. Вообще ни разу. Будто позади него топал не человек, а функция.

Вообще, Карась завелся еще с момента, когда определяли состав группы. Вадис разрешил трёх от нас, и третьим по всем раскладам должен был идти Зотов. Но появление Светлова похерило все наши планы. Как только Ласточкин узнал, что к группе присоединится еще один человек, уперся намертво. Мол, говорили три, значит трое и пойдут. Выбирайте, товарищи командиры, кого из двух лейтенантов возьмете с собой.

Карась, конечно, был за Зотова, но тут Мишкино мнение мало чего решало. Я тихонько сказал ему, что Светлова по-любому придется брать с собой. В итоге Зотов остался в комендатуре, чему он тоже, мягко говоря, был не рад, а комсомолец пошел с нами.

Город кончился быстро.

Последние дома стояли чёрные, без стёкол, кое-где ещё тлело внутри. Дальше пошли огороды, потом какие-то сараи, потом началась низина. Земля сразу сделалась вязкой. Нога уходила в грязь по щиколотку и вытаскивалась с громким чавканьем. По крайней мере у меня, Карася и Светлова. Разведчики даже по этому месиву ухитрялись двигаться беззвучно.

— Ноги ставьте на кочки, — не оборачиваясь, бросил Пахомов. — Иначе по колено уйдете.

Совет оказался дельным. Правда, озвучен он был с опозданием. Ровно в тот момент, когда я до колена и провалился.

— Ой! — жизнерадостным шёпотом сообщил сзади Светлов. — А что другой дороги не было? Посуше?

Копыто впереди хрюкнул. Мишка не обернулся, но лицо у него стало такое, будто он готов прямо сейчас, в присутствии трех посторонних, задушить Митю своими руками.

Светлов на самом деле изображал из себя идейного дурачка всю дорогу от комендатуры. Причём изображал вдохновенно, с полной отдачей. Восторженный лейтенант, впервые попавший на настоящее задание — вот его роль на сегодня.

Сначала докопался к Пахомову, страшно ли тому ходить за линию фронта. Потом минут двадцать восхищался, какая у разведчиков сложная и почётная служба. Потом спросил у Данилки, сколько тот взял языков лично. А потом Пахомов не выдержал и рявкнул — если кто-то сейчас не заткнется, то отправится обратно в город. Потому как идем мы не на прогулку и там светские беседы вести точно не стоит.

На самом деле играл Светлов как раз в первую очередь для разведгруппы. Через восемь часов мы с ними разойдемся по своим делам и запомнят парни Пахомова одно: был какой-то лейтенантик при особистах, восторженный, бестолковый, ноги промочил. Никаких других деталей нет. Идеально.

Прошли километра полтора. Артиллерия работала где-то южнее, редко, без энтузиазма — так бьют не по цели, а по расписанию, чтобы фрицы не расслаблялись. Над рекой висела мутная взвесь. Не туман даже, а сырость, поднятая от воды. Луны не было. Ветер тянул с севера.

Погода — лучше не придумаешь.

Правда, вместе с погодой мы получили соответствующую температуру. Днём ещё ничего, а ночью, у воды, пробирало насквозь. Особенно когда обмотки уже мокрые, а до реки топать и топать.

— Соколов, — негромко позвал Мишка.

— Что?

— Он с нами до конца пойдёт или на бережку посидит?

Вопрос был задан спокойно и достаточно громко, чтобы Светлов его услышал. Собственно, для этого и задавался.

— До конца, — ответил я.

— Ага. — Карась помолчал. — Ну, посмотрим.

И снова заткнулся.

Приятного мало. Я слишком хорошо знаю эту его манеру. Когда Мишка орёт и матерится — нормально, рабочее состояние. А вот когда цедит по два слова в час, значит, внутри всё кипит и крышечку прижимает исключительно сила воли.

Впереди зашуршало. Пахомов поднял руку, все встали.

Старший сержант присел, поводил головой из стороны в сторону, послушал. Потом махнул — идем.

— Что там? — тихо спросил я, поравнявшись с ним.

— Тростник, товарищ старший лейтенант. Пойма началась.

Пахомов оказался прав. Минут через пять перед нами стеной встал тростник. Выше человеческого роста, густой, прошлогодний, сухой и ломкий. Двигаться сквозь такую преграду — дело не особо легкое. Особенно двигаться тихо.

Старший сержант развернул корпус вполоборота и пошел вперед, осторожно разводя стебли руками.

— Не ломайте, — сказал он тихо. — Раздвигайте и придерживайте, пока следующий не пройдёт. Когда ломается — звук разносит на километр.

Копыто показал наглядно. Развёл стебли предплечьем, придержал, дождался, пока я перехвачу их у него из-под руки, и только тогда отпустил. Ни треска, ни хруста.

У меня и у Карася не сразу получилось правильно. А вот Светлов, надо отдать должное, уловил суть с первого раза. Я специально оглянулся посмотреть. Шел лейтенант грамотно, экономно, без единого лишнего движения — и при этом ухитрялся сохранять на физиономии выражение человека, который впервые в жизни увидел камыш.

Талант, чего уж там.

Мишке с одной рукой пришлось тяжелее всех. Он приноровился отжимать стебли здоровой конечностью, но пару раз всё-таки хрустнуло. После второго раза Пахомов обернулся, посмотрел на капитана, но ничего не сказал.

Хотя, судя по физиономии, подумал многое.

Первый немецкий пост прошли буднично.

Пахомов забрал левее, увёл нас в протоку. Вода поднялась почти до колена, зато перестала хлюпать под ногами. Шли долго, минут сорок, и всё это время старший сержант держался левого края, будто обходил что-то большое.

Я сначала не понял зачем.

Потом справа, довольно далеко, в темноте мигнуло. Крохотный оранжевый огонёк, прикрытый сверху ладонью. Мигнул дважды и пропал.

Курит кто-то. На посту курить не положено ни в одной армии мира, а курят везде и всегда.

— Дамба там, — шепнул Пахомов, когда я поравнялся. — На дамбе пулемёт и трое. Стоят вторую неделю, никуда не уходят.

— И вы каждый раз в обход?

— Каждый. Полтора километра лишних. Зато живые.

Логика железная.

Хотя, если разобраться, крюк был не единственной нашей хитростью. Ветер тянул с севера, то есть от фрицев к нам. Значит, всё, что мы наворотили в тростнике за последние сорок минут, ушло в сторону от дамбы, а не на неё. Пахомов подстроился под ветер, ни слова об этом не сказав. Просто повёл так, как надо.

Я мысленно поставил старшему сержанту жирный плюс.

Вообще, чем дальше мы шли, тем яснее я понимал устройство немецкой обороны. Сплошной линии тут нет и быть не может — в болоте её держать некому и незачем. Фрицы плотно сидят там, где мы реально можем ударить: против Альтдамма, у переправы, и в самом Штеттине. А здесь, в пойме, они затыкают только те места, где по этой каше вообще можно пройти. Дамбы. Насыпи. Мостки через каналы.

Между этими затычками — дырки. Здоровенные, километровые, залитые водой и заросшие тростником.

В такую дырку мы сейчас и лезли.

Второй пост едва не сорвал нам всё.

Пахомов остановился так резко, что Копыто чуть не влетел ему в спину. Старший сержант постоял. Присел. Потом медленно, очень медленно опустился на четвереньки и махнул рукой назад — вниз, все вниз. Конкретно в данном случае имелось в виду не сесть вниз, а лечь.