Смерш - 1945 (СИ) - Барчук Павел - Страница 1

СМЕРШ — 1945

Глава 1

Бумага горела плохо, это было видно издалека, даже несмотря на серую хмарь раннего утра.

Плотно уложенная в короб, она тлела по краям и обугливалась, выпуская жирный чёрный дым. Немцы сами видели, что документы упорно не желают заниматься полноценным огнем, поэтому не жгли их пачками. Двое солдат у откинутой двери вагона рвали папки с архивами и секретным донесениями на четвертины, а потом кидали их в огонь, разведенный в большой металлической бочке. Работали спокойно, размеренно, как истопники.

Где-то далеко за спиной глухо работала наша артиллерия. Долбили по западному берегу, километрах в двух в стороне от переправы. Но эти двое вообще не реагировали на звуки взрывов.

Упертые. Хреново. Реально понимают, что документы должны быть уничтожены, а значит бодаться будут до последнего.

Я мысленно матернулся. На дворе девятнадцатое марта сорок пятого года. До Победы — рукой подать. До Берлина — тоже. А мы зависли в Альтдамме. Последний немецкий кусок восточного берега, который фрицы держат зубами почти неделю, и который сегодня к вечеру перестанет существовать.

Ветер тянул с поля в сторону воды, гнал по насыпи горелые клочья. Они цеплялись за щебень, за шпалы, за колючку.

Эшелон, за которым я наблюдал из укрытия, стоял неподвижно. Потому что двигаться ему некуда. Восемь товарных вагонов превратились в мертвый груз. Дальше — мост. Единственный, который ещё работал.

С насыпи его было видно хорошо. Шоссейную переправу разбили в начале месяца, и немецкие сапёры зашили железнодорожный мост досками прямо поверх шпал, чтобы пустить по нему технику. Теперь от самого въезда тянулась сплошная пробка. Тягачи, повозки, санитарные фургоны, между ними вперемешку пробивались военные и гражданские с узлами.

На той стороне работала полевая жандармерия — пускала порциями, по очереди. Сначала боевые части, потом раненых, потом всех остальных.

Судьба этих восьми вагонов на самом деле была предрешена. Пока на рельсах лежит настил, ни один состав туда не пройдёт. А снимать доски никто не станет — по ним двигается техника и остатки армии. Гражданские здесь даже не учитываются.

Эшелон, набитый секретной документацией под завязку, встал намертво. Фрицы это прекрасно понимали, поэтому и начали жечь папки. Слава богу, что не подпалили все вагоны целиком. Надеялись все-таки переправиться на тот берег. Ждали открытия моста для поездов.

В любом случае желание фрицев уничтожить бумаги нас совсем не устраивало. «Нас» — это контрразведку 1-го Белорусского фронта вообще, генерал-лейтенанта Вадиса в частности и конкретно меня с Карасевым. Потому как наша задача была предельно простой — захватить все бумаги, лежащие в этом чертовом эшелоне.

Вадиса мы знали еще по Центральному фронту, Свободе и 1943 году. Поэтом, когда он сказал, что документы должны попасть в руки СМЕРШа целыми, ни у меня, ни у Мишки не возникло сомнений — приказ не выполним, нам оторвут голову. Пока что с «целым» выходило хреново. Какую-то часть фрицы успели сжечь.

— Соколов, — Карась вжался плечом в бетонный обломок рядом со мной. — Считай, сколько фрицев в поезде.

— Уже посчитал, капитан. Двое у второго вагона. Один на насыпи, у сцепки, при карабине. Пулемёт в проёме шестого.

— Точно пулемёт? — переспросил Мишка.

— Сошки видел. Точно. Странно, что их так мало. Но больше не наблюдаю людей.

Капитан цыкнул сквозь зубы. Расклад на первый взгляд казался неплохим, но сильно мешал пулемет.

Слева от меня и Карася, за грудой шпал, лежал Лёня Зотов. Третий член нашей группы. Лежал ровно так, как ему было сказано, — не высовываясь, развернув ствол к голове состава. Полчаса назад мы вышли сюда вместе со штурмовой группой сто пятидесятой. Доползли до путей, теперь вот лежим. Мы чуть впереди, штурмовая группа рядом, за водокачкой. Они ждут нашей отмашки, чтобы начать свою работу.

За эти полчаса лейтенант Зотов не сказал ни слова, не задал ни одного вопроса.

Меня это нервировало. Он с нами уже два месяца, а я никак не могу к нему привыкнуть. Бесит. Сильнее, чем Светлов в своё время. Хотя комсомолец бесил скорее Мишку. Я на него смотрел как на дурачка-идеалиста. Пока не выяснилось, кем Светлов является на самом деле. Тут большой вопрос, кто тогда был дурачком.

— Ротный где? — не поворачиваясь, спросил Карась.

— За водокачкой, как и решили. Все двадцать человек с ним, — отозвался Зотов.

Голос у лейтенанта был ровный, будто он время сообщал — в Петропавловске-Камчатском полночь. В Гадюкино опять идут дожди.

— Он даст залп по шестому и по головному, — добавил Леонид. — Больше ничем не поможет, ему переезд брать приказано. Задержался из-за нас. Как мы свое начнем, он пойдет дальше.

— Уже хлеб, — кивнул Карасев.

Затем достал монету, крутанул её между пальцев. Один раз, второй. Убрал обратно в карман.

Плохой знак. Значит, капитану тоже что-то сильно не нравится. И дело не только в пулемете.

Хотя пулемет, чего уж скрывать, серьезная проблема. Из-за него и тормозимся.

Шестьдесят метров открытой насыпи. Щебень, шпалы, ни одного укрытия выше колена. Пулемет будет держат нас на дистанции, пока фрицы не сожгут все самое важное и не свалят по-английски, не прощаясь.

Я снова уставился на двух солдат, сжигающих бумаги в бочке. Что-то зацепило меня на внутреннем уровне.

Первый рвал всё подряд — цапнул, дёрнул, кинул. Второй, перед тем, как рвать, смотрел. Брал папку, разворачивал, скользил взглядом по первому листу и только потом отправлял в утиль. Некоторые откладывал в сторону, себе под ноги.

Сортирует.

Ну точно. Фрицы не поставили на составе крест. Будь оно так, плеснули бы горючки и ушли — восемь вагонов выгорят за полчаса. Значит, они до сих пор рассчитывают проехать. Ну или среди документов есть что-то слишком важное.

Я повнимательнее присмотрелся к второму, который перебирал папки. Немолодой, лет за сорок. Шинель без знаков различия, но сапоги офицерские и осанка офицерская. Не паникует. Значит, точно понимает, что можно оставить русским, а что нельзя ни при каком раскладе.

— Миша, — позвал я капитана. — Второй у костра. Тот, что с широкими плечами и повадками генерала. Приглядись.

Карась почти минуту молча смотрел.

— Сортирует, гнида, — констатировал он.

— Ага. Среди папок есть что-то особо важное. Такое, на что мы и не рассчитывали.

— Ну и что делать думаешь, Соколов? Шестьдесят метров под пулемётом — это тебе не на прогулку выйти. Красиво не проскочим.

— А нам красиво и не надо, товарищ капитан, — хмыкнул я. — Смотри сюда, Миша. В шестом — пулемёт. Пока он работает, мы эти шестьдесят метров не пройдём. Нас на щебне и разложат, даже пикнуть не успеем. Значит, шестой надо давить. Там документации нет, иначе они бы не рискнули сажать туда пулеметчика. Если что, его первого будут долбить. Руку даю на отсечение, шестой пустой. Пусть ротный кладёт зажигательными, по нижнему обрезу. Вагон деревянный, сухой, под ветром стоял. Займется сразу.

— А если загорится весь состав? — спросил Мишка, — Мы сюда лезли, чтобы полюбоваться как красиво и весело полыхают немецкие документы?

— Не ссы, капитан, всё будет ровно. Сгорит шестой, и чёрт с ним. Между вагонами разрыв, само по себе не перекинется, ветер не настолько сильный.

— Так, ладно, — согласился Карась, — Что ты хочешь добиться?

— Дыма хочу. Чтобы ни черта не было видно. Мы под эту завесу и проскочим.

Мишка приподнялся, прикинул расстояние. Потом снова сполз за бетон. Помолчал секунду и расплылся в улыбке.

— Соколов. Ты гнилой человек. Совсем бедненьких фашистов не жалеешь.

— Есть такое, — поддержал я шутку капитана.

— Зотов! — Карась мотнул головой. — К ротному бегом. Скажи: по шестому вагону, длинными. Пусть по нижнему обрезу кладёт, зажигательными если есть. Понял?

— По шестому длинными, зажигательными если что, — повторил лейтенант дословно, без запинки, и ушёл в сторону штурмовой группы.