Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 45

А ворота кремля были открыты с рассвета. Все знали, что будет праздник и скоро сюда начнет стекаться весь псковский люд. Ворота города, дело другое. А вот кремль, а отчего достопочтенным и не очень горожанам не порадоваться на празднике. Так нищие, убогие и сирые, самые первые гуляки на любом веселье. А тут. Тут… Среди них, самых низших и бедных, воров, жуликов, скоморохов и бродяг ходили слухи, что их человека царем делают, и теперь любой лиходей может царством управлять.

Некоторые даже спорили и подшучивали, что не только лиходей, но и баба кашеварка. Им-то за такое вряд ли что-то будет. Не то, что служилым людям.

Но даже про них слов никаких сказано не было. А раз не приказано, то и зачем работать?

Просовецкий с братами своими, самыми ближними и доверенными, прошел мимо охраны конными. Те поклонились ему, улыбнулись. Кто-то даже выкрикнул:

— Слава гетману, слава атаману нашему.

Все как и говорил хитрый дьяк.

Просовецкий смотрел по сторонам и все отчетливее понимал — вот оно правление. Хватай и правь. Только зачем? Чуть расслабишься, потеряешь уважение, и другой более хитрый, под тебя копнет и свалит.

Нет, Просовецкому хотелось иного. Лихая молодость уходила. Стремление забраться повыше сдерживалось тем, что он понимал, казаку боярином не стать, если только… Если только за царя кровь не пролить. Да и боярство. Дело конечно хорошее, но вся суть его в чем? Земля. Из земли все идет.

Псков не его земля. А вот Поле. В Поле за Воронежем, на Дону, на Медведице, Осколе, Битюге и десятке речушек вне сферы влияния московского царства, он хотел бы земли. Столько, сколько в стременах встал и смотри во все стороны. И чтобы тысяча его вся рядом, и по первому зову в седла. И чтобы врагов бить, имея собратьев рядом. А еще жену бы добрую, детишек.

Тридцать лет не мало. Достаточно, чтобы понять как жизнь строится. Но не так уж много, чтобы костями смерть ощущать. Хотя с ней он не раз глаза в глаза смотрел.

— Батька. — Проговорил один из его сотоварищей казаков. — Чего делаем — то?

Но Просовецкий был несколько удивлен и даже обрадован. Все, что сказал дьяк, было. Все как он, хитрец, задумал. Эх, такого врага иметь — дело опасное. А сотоварища, как бы во враги не перерос. Поэтому, как развернется тут все, как решится, так пусть он здесь остается, а сам Просовецкий лучше обратно, на Дон и Воронеж с добром и златом.

— Башню видишь? — Усмехнулся он злобно. — Идем туда. Всех кто противиться будет, бьем. Бояр не до смерти. Там эти наши. Плещеев и Засекин. Их в колодки. Но живыми. Вопросы к ним имеются.

— Добре. — Криво улыбнулся собрат. Ненависть к властьимущим, тем кто считал себя выше христолюбивых, живущих на Поле казаков, горела у каждого казака в сердце. Отчего? Да потому что многие из них были обедневшими, ограбленными этими магнатами, людьми. Многие были вынуждены уйти в Поле, вытеснены были с земли. У кого-то отца обобрали, а кого-то самого, еще в юности. Не всех конечно, но многих. Поэтому казаки бояр за своих считали только когда с лютым врагом приходилось биться — татарами, ляхами. Или когда казакам платили.

А сейчас, тот кто платил, повторно заплатить не мог. Да и деньги. Хитрый дьяк сказал, что деньги не Пскова, и надо бы вызнать чьи.

Просовецкий, обдумывая все эти чудные мысли, неспешно понукал коня. Сотня, затем вторая в полном вооружении втянулась в кремль. Третья и четвертая сейчас занимались северными воротами города, к которым от Ивангорода подходил отряд полковника Хованского. Еще одного заговорщика, которого смог убедить хитрый дьяк.

А остальные по сотне рассеялись по городу и были готовы в случае начала какого сопротивления, жечь, бить и очищать дорогу для отступления казацкой тысячи.

— Бьем бояр. — Зло процедил Просовецкий. — За все, что в душах накопилось, братья. Бьем всех, кто на колени не падет и прощения не попросит. Милости. Бьем зло, но с богом в сердце.

— А что бабы?

Со своими казаками он еще вчера перед скорым маршем обсудил вопросы того как они будут действовать. Женщин насильничать было нельзя. Это бы разгневало псковичей. А задача была иная, стать освободителями и получить деньги за такую службу. На крайний случай дать выкупить своих жен богатым мужьям. Ну и конечно, Ксению Годунову забрать, чтобы торговаться с Игорем Васильевичем уже предметно.

Просовецкий ухмыльнулся

— В собор сожженный согнать, пущай помолятся.

— Добре!

— Вперед!

Загудели боевые рога и казацкие сотни двинулись вперед, разъезжаясь сотнями, кто к собору и сгрудившемуся там женскому царскому поезду невесты. А жениха — то не видать, его из башни выковыривать придется.

Куракин, замерший рядом с батюшкой, который должен был проводить обряд венчания, в ужасе повернулся. Он слышал дробные удары копыт. Земля гудела, запели боевые рога.

— Падаль! — Взревел он, видя как на площадь перед храмом врываются казаки.

И тут начался настоящий ад! Бабы, свахи, боярыни, служанки,весь поезд взвыл, заревел в ужасе. Они все рванулись в разные стороны, сбивая с ног охрану, людей бывшего боярина.

— Ко мне! Ксению ко мне! — Взревел Куракин. Глаза его уставились на несущихся на них конных казаков. Рука легла на рукоять сабли. Злобно прошипел, не узнав своего голоса. — Опять! Сука! Опять!

Глава 22

Утро. Псков

Иван Леонтьевич Луговской вместе с верными ему людьми и парой сотен казаков Просовецкого, подъехал к северной надвратной башне. Разговор с охраной был короткий. Служилые люди спокойно встретили казаков, пожали им руки, поулыбались, посмеялись тому, что свадьба сегодня. Свадьба вора и монахини, поплевались, перекрестились и побратались. Никто из них не хотел лить кровь. Да, смотрели друг на друга с опаской, думали, а не ударит ли какая сторона в спину, но не более чем.

И тут выбежал вниз к воротам один молодой сотник. Он что-то кричал, попытался сказать против. Тряхнул одного своего подчиненного, потом второго. Вихрастый парень из псковских, недавно назначенный и желающий выслужиться. Отец его уважаемым человеком был и его многие знали. Поэтому парня слушали.

Но не в этот раз.

Его вмиг свои же окружили, шикнули и пригрозили, что прирежут или того хуже, спустят штаны и по-отцовски дадут розгой поперек зада и спины. И его и его семью потом недобрая участь ждет. Отец хоть и уважаемый, но злость — то людская от крови может и не сдержать людей. Потому что знают все, где они живут. Все про всех все знали.

А пока еще не делают это, потому что уважают его, и не хотят. Но если надо, пусть не сомневается. Своя шкура к телу ближе. А с казаками сечу устраивать никто не желает. Не из-за чего.

Он, на удивление дрогнул, шмыгнул носом. Быстро смирился, сказал только зло.

— Ну и черт с вами. — Мотнул головой. — Хоть по роже дайте, для порядка. Как батьке в глаза смотреть.

— Добро. — Улыбнулся казак и залепил ему оплеуху.

Тот повалился, но свои же его подхватили, похлопали по плечам, проверили нормально ли все. Парень выругался, получил всеобщее одобрение. И ситуация как-то сама собой разрешилась.

Ворота открылись.

Луговской конным замер недалеко и смотрел, как молодой боярин с разбитым носом посмеивался над скабрезными шутками, высмеивающими Сидорку вора. Сам встревал и выдавал забористые фразочки. А дьяк все отчетливее понимал, весь Псков ненавидит самозванца. Злоба эта, неприятие и гнев праведный, копились давно. Но страх перед Лисовским, страх перед друг другом превозмогал. Опасались люди, если скажут то что думают, а их свои же сдадут. Казаки Просовецкого, вошедшие и не взявшиеся сразу за оружие, стали той силой, которая лишила псковичей страха. Они прозрели, смотрели друг на друга и смеялись. Высмеивали того, кого ненавидели.

Все они знали этого человека, видели его, и с каждым днем этот позор съедал их души. Насмешка, царем называли нечистого на руку скомороха, пьяницу и распутника, гуляку и бродягу. Дожили.