Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 43

Только. А нужен ли Псков иноземцам? И нужны ли им его купцы?

Потребен только путь. Можно над городом поставить свою администрацию лояльных и верных людей. И получается Луговской рискует всем.

Жажда мести, понимание безысходности и того, что игра ведется в обход него, повлекли за собой злобу, ярость и желание действовать против. И тогда Луговской решился. Он писал в Новгород, писал тем, кто покинул город, тайно сообщал информацию и просил вернуться. Предлагал пустить в город. Много чего сулил.

Но, новгородцы и бежавшие псковичи были недоверчивы и несговорчивы.

Решение нашлось там, где его он и не думал искать. Дверь распахнулась. На пороге стоял сутуловатый казацкий атаман, закутанный в плащ так, чтобы было не ясно кто он такой. Он был молод, но на лице уже имелся шрам. Глубоко посаженные глаза смотрели в самую суть, пробивали насквозь. Кавалерийской походкой человека, много проводившего в седле, он вошел, принюхался словно волк.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проскрипел его хриплый, злой голос. — Ждешь?

— Здравствуй, Андрей Захарович. — Дьяку было страшно. Сам он не был воином и вверять свою судьбу казацкому атаману ему совершенно не нравилось, но иного выбора — то у него не было. В момент того, как они начали сговариваться с Просовецким, дьяк перестал понимать кто из них мозг, а кто исполнитель.

— У меня для тебя весть, интереснейшая. — Улыбка на лице атамана была совершенно безумная.

— Добрая?

— О… Тебе понравится. — Оскалился казак. — Лисовский мертв.

— Ч… Что? — Простонал дьяк, поднимаясь.

— Игорь убил его. Колдуна больше нет. — Просовецкий сплюнул, понял что в хоромах, наступил, растер ногой. — Я вот все думаю, к добру или к худу?

— Как?

— Думаю… — Казак протянул это слово и провел большим пальцем по горлу. — Вот так.

— Нет, нет. Как так вышло, он же?..

— Он взял Холм. И я уверен, Волот. И остатки лисовчиков тоже уже трупы. — Лицо атамана стало злым и яростным. — Один беглец мне донес вчера утром, еще до того, как я выступил, сорвался сам к тебе.

— Так… Так… Надо подумать. Надо. — Затараторил Луговской. — А как же наш план?

— Все только лучше стало. Только лучше. — Просовецкий подкрутил усы. — Ты же слышал, что Игорь этот таких как ты и я ценит. Видано ли, в Москве за него сидит какой-то казак с Дона. Григорием зовут. Печатью царской бумаги подписывает. Одной рукой казну держит, другой войско, и управляет всем. Пока этот Игорь воюет. Вот где ваша эта воля и Рес… Это ваше все. А у вас тут царство двух малых царьков и одного. — Он перекрестился. — Упыря, колдуна. — Замолчал, уставился на дьяка. — Ты меня услышал?

— Услышал.

Просовецкий не очень-то хорошо относился к Лисовскому, как и все. В целом. Да, оба они были из Тушино. Оба ходили к Волге, а потом вверх по ее течению, и так добрались до Пскова, но казацкий атаман недолюбливал своего коллегу по воинскому ремеслу. Да и казаки, хоть и в своей манере, но считали себя людьми православными и за веру стоящими. А Лисовский все больше в их рядах слыл колдуном, кровопийцей, упырем.

Луговской задумался, засуетился. Новые вводные его сильно выбили из колеи.

Справедливости ради, слухи о том, что этот новый московский государь, пока еще не избранный Земским Собором, но уже известный по городам и весям, не делит людей по месту, а делит по заслугам, разносились очень быстро. Слава о его победах,тоже. Да, дьяк выспрашивал у Куракина, чтобы точно увериться, но и без этих сведений знал про Игоря Васильевича — упыря и спасителя, колдуна и христолюбивца очень и очень многое.

Но то, что он побил Лисовского…

— Про Лисовского, это точно?

Казак усмехнулся.

— Слушай. Ну я же тебе про казну пустую поверил, хотя сам не видел. Слухи все. Но лисовчик, что до меня добежал, был так испуган, что вряд ли врал. Даже если он жив, нам это как мешает?

Луговской сглотнул.

— Если он жив, то действуем по плану.

— А сейчас? Тоже по плану.

Так — то оно так, но фактор смерти упыря не выходил из головы у дьяка, привыкшего продумывать все наперед.

— Ты обещаешь, что грабежей, пожаров и разора не будет?

— Торговаться сожженным городом и мертвой царевной дело бестолковое. — Усмехнулся казак, хлопнул дьяка по плечу, отчего тот просел. — Не боись. Добро все сделаем.

Ударили колокола.

Глава 21

Утро. Псков

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

Куракин, заснувший кое как после странного разговора с этим преконом, дьяком, дернулся, очнулся. Проспал! Зараза! Злость налетела словно яростный удар, сдавила сердце. Если бьют колокола, то это значит что невесту уже ждут.

И точно. Спросонья он не услышал голоса, но у Съезжей избы уже собралось много народу. Слышались выкрики женщин, требовавших пустить их к невесте. Но люди Куракина, знавшие приказ, никого без спросу не пускать, стояли. При нем остались самые верные, и эти уж точно не отступят. Не сегодня.

Один из них засунулся в покои бывшего московсокго боярина.

— Господине, там…

— Слышу. Скажи скоро! — Зло выкрикнул Иван Семёнович.

Кой черт его не разбудили с рассветом? Что за проволочки и почему все так? В такой важный день, а он чувствует себя потерянным и разбитым. Словно мороз по коже и кажется, будто из темноты в углах помещения смотрит кто-то. Недобро смотрит и выжидает. Чего?

Куракин перекрестился, не полегчало.

Поднялся, как есть в исподнем, широкими шагами двинулся к отгороженной тканевой занавеской каморке с царевной и служанкой.

— Готова?

— С рассветом, господине. Тебя дожидаемся. — Слышен был ответ.

Ну хоть кто-то здесь знает толк в делах. Хоть на кого-то можно положиться.

Он отбросил ткань, уставился на служанку, перевел взгляд на Ксению. В полумраке, света из окон было совсем мало, было видно, что девушка облачена в богатые платья, которые он умудрился выкрасть для нее из Москвы. Нельзя же под венец идти в том, в чем она ходила в монастыре. Бывший боярин думал об этом и подготовился.

— Добро.

— Господин. Иван Семёнович. — Подала голос Годунова. Она говорила редко, и в каждом слове ее чувствовался страх. — Господом богом прошу, не допусти греха. Лучше убей.

Он вскинулся, уставился на нее.

— Ты чего несешь, дура?

— Я бы руки на себя. — Проговорила она тихо. — Только один грех другим не перекрыть. Какая я невеста? Сколько горя — то. Сколько лжи.

— Молчи. Дура. — Процедил он зло, и опять ощутил как похоть начинает заполнять его.

Царевна здесь в таком наряде, и кому ее отдавать? Сидорке, вору? Почему не ему? Не боярину? Ведь он.

Зло стукнув кулаком по стене и скрепив сердце, отбросив срамное желание, он развернулся к ним спиной. Произнес.

— Сейчас гости войдут. Поезд собирается. Вот-вот, и пойдем.

Совсем скоро внутри стало людно. Невесту благословляли, ее окружили псевдо-родственницы, свахи, которым было заплачено, и боярыни знатных псковских родов. Раздались слова молитв. Кто-то принес иконы.

Хорошо, ведь из-за задержки им не придется ходить кругами, хотя все же подальше, чем Деметриусу.

Куракин раздал последние указания. Успел поругаться с несколькими свахами, зло зыркнуть на пару боярынь, уж больно деловито ведущих себя, словно у себя дома и со своей дочкой. Хотя в чем-то, конечно, они были правы. Псков их дом, а он здесь лишний. Только вот Годунова не их. Он ее привез! Это его трофей!

Вдох-выдох. Бывший боярин с трудом успокоился.

Процессия наконец-то двинулась. В Троицкий собор, то чертово погорелое место. От чего Куракин ярился все сильнее и сильнее. Ему этот день не нравился с самого начала. Не задался он.

Женский поезд охраняли люди Ивана Семёновича, сам он, облачившись в самое лучшее платье — дорогой расшитый золотом кафтан, подпоясанный парчовым кушаком и ремнем-перевязью с богатой саблей и кинжалом, шел рядом с невестой как отец, ведущий ее под венец. Песцовая шапка пришлась кстати, утро выдалось ветренным и прохладным. И где-то под толстым теплым кафтаном, под нижней рубахой, по спине его все равно пробегал то вверх, то вниз, холодок.