Неведение отца Брауна - Честертон Гилберт Кий - Страница 5

Первым, что он уловил, был конец фразы отца Брауна:

– …что именно имели в виду в Средние века, когда говорили о нетленности небес.

Высокий священник кивнул и произнес:

– Ах да, современные скептики взывают к своему разуму; но кто может взирать на эти миллионы миров и не чувствовать, что над нами вполне могут существовать чудесные вселенные, где разум совершенно бессилен?

– Нет, – возразил другой священник, – разум всегда разумен, даже в самом глубоком лимбе, на затерянной окраине мироздания. Я знаю, Церковь упрекают в том, будто она принижает разум, но всё как раз наоборот. Только Церковь на земле провозглашает разум по-настоящему верховным. Только Церковь утверждает, что и сам Бог подчинен законам разума.

Другой священник поднял суровое лицо к усыпанному звездами небу и проговорил:

– И всё же кто знает, если в той бесконечной вселенной…

– Бесконечной лишь в физическом смысле, – резко перебил его маленький священник, оборачиваясь на скамье, – но не в смысле свободы от законов истины.

Валентен за деревом в немой ярости вонзал ногти в ладони. Ему почти слышались смешки английских сыщиков, которых он завел в такую даль по безумной догадке лишь затем, чтобы подслушивать метафизическую болтовню двух кротких пастырей. В нетерпении он пропустил пространный ответ высокого клирика; когда же снова начал прислушиваться, опять говорил отец Браун:

– Разум и справедливость правят и на самой далекой, самой одинокой звезде. Посмотрите на эти светила. Разве не кажутся они россыпью алмазов и сапфиров? Что ж, вообразите себе любую, самую безумную ботанику или геологию. Представьте леса из адаманта с листьями из бриллиантов. Представьте, что луна – синяя луна – это один огромный сапфир величиной со слона. Но не думайте, будто всё это фантастическое звездоведение хоть в малейшей степени отменяет разум и справедливость нравственного закона. На опаловых равнинах, под утесами, высеченными из жемчуга, вы всё равно нашли бы дощечку с надписью: «Не укради».

Валентен уже собирался подняться из своей неподвижной, скованной позы и потихоньку уползти прочь, подавленный осознанием величайшего просчета в своей жизни. Но нечто в самом молчании высокого священника заставило его замереть и дождаться, пока тот заговорит. И когда тот наконец нарушил тишину, он произнес, всё так же не поднимая головы и положив руки на колени:

– Что ж, я полагаю, иные миры и впрямь могут стоять выше нашего разума. Тайна небес непостижима, и я со своей стороны могу лишь смиренно склонить голову.

Затем, не поднимая взгляда и ни на йоту не изменив ни позы, ни тона, он добавил:

– А теперь будьте любезны, отдайте мне ваш сапфировый крест. Мы здесь одни, и я могу разорвать вас на части, как соломенную куклу.

Абсолютная неизменность голоса и осанки придала этой чудовищной перемене в речи какую-то особенную, леденящую силу. Но хранитель святыни лишь едва заметно повернул голову. Его лицо всё так же было обращено к звездам и сохраняло всё то же слегка глуповатое выражение. Возможно, он не понял смысла сказанного. А возможно, понял – и оцепенел от ужаса.

– Да, – произнес высокий священник тем же тихим голосом, не шевелясь, – да, я Фламбо.

Помолчав, он добавил:

– Ну так что, отдадите вы мне этот крест?

– Нет, – ответил другой, и это короткое слово прозвучало удивительно спокойно.

Фламбо вдруг отбросил всякое священническое притворство. Великий грабитель откинулся на спинку скамьи и рассмеялся – негромко, но долго.

– Нет! – воскликнул он. – Вы не отдадите мне его, гордый прелат. Не отдадите, одинокий болван. Сказать, почему не отдадите? Потому что он уже здесь, у меня во внутреннем кармане.

Невысокий человек из Эссекса повернул в сумерках свое, казалось бы, ошеломленное лицо и с робкой поспешностью, достойной какой-нибудь комической пьесы, переспросил:

– Вы… вы в этом уверены?

Фламбо буквально взвыл от восторга.

– Нет, право же, вы стоите целой комедии в трех актах! – вскричал он. – Да, голова вы садовая, я совершенно уверен. Мне хватило ума подменить сверток, и теперь, друг мой, у вас в руках копия, а у меня – драгоценности. Старый прием, отец Браун, очень старый прием.

– Да, – отозвался отец Браун, потирая голову с той же странной рассеянностью, – да, я о нем уже слышал.

Колосс преступного мира наклонился к маленькому деревенскому священнику с внезапно вспыхнувшим интересом.

– Вы о нем слышали? – спросил он. – И где же, позвольте узнать?

– Разумеется, я не могу назвать его имени, – просто ответил маленький человек. – Видите ли, он был кающимся грешником. Лет двадцать он весьма безбедно жил как раз за счет таких вот подменных свертков в коричневой бумаге. Именно поэтому, когда я начал вас подозревать, я сразу вспомнил уловку этого бедняги.

– Начали меня подозревать? – переспросил разбойник, и в его голосе зазвучало напряжение. – Неужели у вас и впрямь хватило сообразительности заподозрить меня только потому, что я привел вас в эту глухую часть пустоши?

– Нет-нет, – с извиняющимся видом проговорил Браун. – Видите ли, я заподозрил вас еще при нашей первой встрече. По этому маленькому бугорку у вас на рукаве – там, где у людей вашего круга обычно скрывается кастет или браслет с шипами.

– Как, во имя всех преисподних, – вскричал Фламбо, – вы вообще узнали о браслетах с шипами?

– Ну, понимаете, моя маленькая паства… – произнес отец Браун, как-то бессмысленно приподняв брови. – Когда я служил викарием в Хартлпуле, у меня было трое прихожан с такими браслетами. Так что, раз уж я заподозрил вас с самого начала, я постарался сделать так, чтобы крест, в любом случае, остался в безопасности. Боюсь, мне пришлось за вами приглядывать. И в конце концов я увидел, как вы подменили пакеты. Тогда, понимаете ли, я подменил их обратно. А после оставил настоящий сверток позади.

– Оставили позади? – повторил Фламбо; впервые в его голосе прозвучало что-то иное, кроме торжества.

– Видите ли, дело было так, – продолжал маленький священник тем же бесхитростным тоном. – Я вернулся в ту лавку сладостей и спросил, не оставил ли я там пакет, а если вдруг оставил – не будут ли они так любезны отправить его по определенному адресу. Я, конечно, знал, что ничего не оставлял; но когда уходил во второй раз, я его уже оставил. Так что вместо того, чтобы бежать за мной с этим ценным свертком, они уже переслали его в Вестминстер, одному моему знакомому.

И затем он добавил с легкой грустью:

– Этому я тоже научился у одного бедняги в Хартлпуле. Он проделывал нечто подобное с дамскими сумочками, которые воровал на вокзалах, но теперь он ушел в монастырь. Да, знаете ли, волей-неволей узнаешь такие вещи, – прибавил он, вновь потирая голову тем же беспомощно-виноватым жестом. – Мы ничего не можем с этим поделать: мы – священники. Люди сами приходят и рассказывают нам обо всём.

Фламбо выхватил из внутреннего кармана сверток в коричневой бумаге и разорвал его в клочья. Внутри не оказалось ничего, кроме обрывков бумаги и свинцовых палочек. Он вскочил с яростным жестом и закричал:

– Не верю! Не верю, чтобы такой деревенский недотепа мог всё это провернуть. Я думаю, камни всё еще при вас, и если вы их не отдадите… что ж, мы здесь одни, и я заберу их силой!

– Нет, – просто сказал отец Браун и тоже поднялся, – силой вы их не возьмете. Во-первых, потому что у меня их действительно больше нет. А во-вторых, потому что мы здесь не одни.

Фламбо замер на полушаге.

– За тем деревом, – сказал отец Браун, указывая рукой, – стоят двое крепких полицейских и лучший сыщик в мире. Как они сюда попали, спрашиваете? Да я их привел, разумеется. Как именно? Что ж, если хотите, я расскажу. Господи боже мой, нам ведь приходится знать с два десятка подобных вещей, когда мы работаем в криминальной среде. Видите ли, я не был до конца уверен, что вы вор, а поднимать скандал, обвиняя одного из наших собратьев, было бы недопустимо. Поэтому я просто решил испытать вас – не выдадите ли вы себя чем-нибудь. Обычно человек поднимает шум, если находит в кофе соль; если же он молчит, значит, ему крайне важно остаться незамеченным. Я поменял местами соль и сахар – и вы промолчали. Обычно человек возмущается, если счет оказывается в три раза больше положенного. Если же он безропотно платит, значит, у него есть веская причина не привлекать к себе внимания. Я исправил ваш счет – и вы заплатили.