Неведение отца Брауна - Честертон Гилберт Кий - Страница 11

– Приставить другую голову! – уставился на него О’Брайен. – Какую еще голову? Что же, головы в этом саду растут на кустах?

– Нет, – хрипло ответил отец Браун, глядя себе под ноги. – Есть только одно место, где они «растут». В корзине гильотины, рядом с которой начальник полиции Аристид Валентен стоял менее чем за час до убийства. О друзья мои, выслушайте меня еще минуту, прежде чем разорвать на части. Валентен – честный человек, если фанатичную преданность спорному делу можно назвать честностью. Но разве вы никогда не замечали в этом холодном сером глазу проблеск безумия? Он готов был на всё, на любое преступление, лишь бы сокрушить то, что он считал «суеверием Креста». Он боролся за это, он жил этим – и теперь ради этого убил. Огромные капиталы Брейна до сих пор были рассеяны по множеству сект, что почти не влияло на расклад сил. Но Валентен прознал, что Брейн, как это часто бывает с разочарованными скептиками, склоняется к нам; а это в корне меняло дело. Брейн влил бы средства в обедневшую и воинствующую Церковь Франции; он поддержал бы добрую дюжину националистических газет вроде этой самой «Гильотины». Борьба и без того шла на острие ножа, и фанатика воспламенил этот риск. Он решил уничтожить миллионера – и сделал это так, как и следовало ожидать от величайшего сыщика, совершающего свое единственное преступление. Он изъял отсеченную голову казненного преступника под каким-то криминалистическим предлогом и привез ее домой в своем служебном саквояже. Затем состоялся тот последний спор с Брейном, финала которого не слышал лорд Галлоуэй. А когда убеждение не помогло, он вывел его в закрытый сад, заговорил о фехтовании, использовал ветки и палаш для наглядности – и…

Иван со шрамом вскочил.

– Сумасшедший! – заорал он. – Сейчас же пойдете к моему хозяину, если мне придется тащить вас силой!

– Да я как раз туда и собирался, – устало произнес Браун. – Я должен просить его об исповеди и прочем.

Гоня несчастного Брауна перед собой, словно заложника или жертву, они все вместе ворвались в кабинет Валентена, где царила внезапная тишина.

Великий сыщик сидел за письменным столом и, казалось, был слишком поглощен работой, чтобы услышать их шумное вторжение. Они на миг замерли, и тут нечто в этой прямой, элегантной спине заставило доктора внезапно броситься вперед. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить маленькую коробочку с пилюлями у локтя Валентена и понять: префект мертв в своем кресле. И на застывшем лице самоубийцы читалось нечто большее, чем просто стоическая гордость Катона.

Странные шаги

Если вам доведется повстречать кого-то из членов закрытого клуба под названием «Двенадцать истинных рыбаков», заходящего в отель «Вернон» на ежегодный обед, вы заметите – стоит ему снять пальто, – что его вечерний фрак вовсе не черный, а зеленый. И если у вас достанет дерзости, бросающей вызов самим звездам, чтобы обратиться к подобному существу и спросить, почему это так, он, вероятно, ответит, что делает это для того, чтобы его не спутали с официантом. После чего вы удалитесь в полном смятении. Но при этом оставите за собой загадку, до сих пор не разгаданную, и историю, которую стоит рассказать.

И если бы – продолжая ту же цепь невероятных допущений – вы столкнулись с кротким и усердным маленьким священником по имени отец Браун и спросили его, какую удачу он считает самой необычайной в своей жизни, он, вероятно, ответил бы, что его лучшим «уловом» стало происшествие в отеле «Вернон». Там он предотвратил преступление и, быть может, спас душу, просто прислушиваясь к звукам шагов в коридоре. Он, пожалуй, немного гордится этой своей дерзкой и чудесной догадкой и, возможно, даже сослался бы на нее. Но поскольку совершенно невероятно, чтобы вы когда-либо поднялись достаточно высоко в свете и отыскали «Двенадцать истинных рыбаков», либо опустились достаточно низко в трущобы преступного мира и встретили отца Брауна, боюсь, вы никогда не услышите этой истории, если не узнаете её от меня.

Отель «Вернон», в котором «Двенадцать истинных рыбаков» устраивали свои ежегодные обеды, был заведением, какое могло возникнуть лишь в недрах олигархического общества, почти обезумевшего на почве хороших манер. Это был парадоксальный продукт – «эксклюзивное» коммерческое предприятие. То есть заведение, которое извлекало прибыль, не завлекая клиентов, а, напротив, отталкивая их. В самом сердце власти денег торговцы становятся достаточно хитрыми, чтобы оказаться более прихотливыми, чем сами клиенты. Они нарочно создают трудности, чтобы их богатые и пресыщенные посетители тратили деньги и дипломатические усилия на преодоление этих преград. Появись в Лондоне модный отель, куда не пускали бы никого ниже шести футов ростом, высший свет безропотно составлял бы компании исключительно из высоких мужчин, чтобы иметь возможность там обедать. Будь в городе дорогой ресторан, который по капризу хозяина открывался бы лишь по четвергам после полудня, в это время он был бы переполнен.

Отель «Вернон» располагался как бы невзначай на углу одной из площадей в Белгравии. Это был маленький и весьма неудобный отель. Но сами его неудобства считались стенами, ограждающими избранный класс. Одно неудобство, в частности, признавалось жизненно важным: в заведении одновременно могли обедать лишь двадцать четыре человека. Единственным большим столом был знаменитый стол на террасе, расположенный под открытым небом на своего рода веранде, выходившей в один из самых изысканных старых садов Лондона. Поэтому даже эти двадцать четыре места можно было занять лишь в теплую погоду; а то, что удовольствие становилось еще более трудно доступным, делало его еще желаннее. Нынешним владельцем отеля был человек по фамилии Левер; он заработал на этом почти миллион, именно затрудняя вход в свое заведение. Разумеется, эту ограниченность размаха он сочетал с величайшей тщательностью исполнения. Вина и кухня здесь и впрямь были не хуже лучших в Европе, а манера прислуги в точности отражала устойчивое настроение английской аристократии. Хозяин знал каждого из своих официантов как свои пять пальцев; всего их было пятнадцать. Стать членом парламента было куда легче, чем официантом в этом отеле. Каждого из них обучали грозному безмолвию и плавности движений, словно они были лакеями в доме пэра. По существу, на каждого джентльмена, обедавшего там, приходилось по меньшей мере по одному служителю.

Клуб «Двенадцати истинных рыбаков» не согласился бы обедать ни в каком ином месте, так как настаивал на абсолютном уединении и пришел бы в полное расстройство при мысли, что в том же здании обедает кто-то еще. Во время ежегодного обеда было заведено выставлять все сокровища клуба, как в частном доме, особенно знаменитый набор ножей и вилок для рыбы, служивший своего рода знаком отличия этого общества: каждый предмет был искусно вычеканен из серебра в форме рыбы, и в рукоять каждого была вправлена крупная жемчужина. Их всегда подавали к рыбному блюду, а оно неизменно было самым великолепным на этом роскошном пиру. У клуба имелось множество церемоний и обрядов, но не было ни истории, ни цели; именно в этом и заключался его подлинный аристократизм. Чтобы быть одним из Двенадцати рыбаков, не требовалось быть кем-то особенным; просто если вы изначально не принадлежали к определенному кругу людей, вы даже не слышали об их существовании. Клуб существовал двенадцать лет. Его президентом был мистер Одли, а вице-президентом – герцог Честер.

В тот самый вечер, о котором идет речь, председательствовал один герцог, в гостях был другой – очень старый, и еще один – очень молодой. Последний был не только молод, но и весьма жизнерадостен, и его смех, разносившийся над столом на террасе, казался почти кощунством среди тяжелой торжественности этой чинной трапезы. Молодой герцог Честер был из тех людей, что с редкой простотой несут на себе бремя богатства и знатности; он смеялся над всем на свете, даже над собственным клубом. Полковник Паунд, напротив, сидел суровый, сухой и мрачный, с длинным лицом и черными усами, напоминая скорее старого наемника, нежели члена столь избранного братства. Президент, мистер Одли, являл собой иной тип английского вельможи – хорошо упитанный, гладкий, добродушный аристократ, в котором безупречное воспитание почти полностью вытеснило личность. Над всем этим великолепием сияли огни, серебро, стекло, белизна скатертей и бледная зелень старого сада за перилами террасы.