Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 7

Я открыла холодильник.

И на секунду подумала, что меня сейчас выгонят из дома просто за то, что я не умею готовить из того, что там лежало.

Потому что внутри было из чего выбрать: мясо, рыба, сыры, овощи, яйца, молоко. Даже ананас.

Я закрыла холодильник и посмотрела в окно.

На улице Иван Петрович сгребал снег лопатой. Двигался спокойно, уверенно, как будто даже погода была обязана ему подчиняться. Куртка на нём сидела так, что я залипла на его сильных руках и широких плечах. Он работал без суеты, но в каждом движении было что-то такое хозяйское, властное.

Я тряхнула головой. Так, Пономарёва! Ты сюда работать приехала. А не мечтать, как тебя в сугробе…

Всё. Собралась.

Я открыла телефон и вбила в поиск:

ужин для мужчины который строгий и богатый быстрый рецепт

Гугл выдал мне варианты от «паста карбонара» до «утка в апельсинах» и почему-то «салат цезарь как в ресторане».

Я быстро переключилась на что-то попроще.

Окей. Паста карбонара. Ну это же просто, да?

Я открыла рецепт, начала читать и сразу увидела слово: гуанчиале.

— Гуан… что? — прошептала я и посмотрела в холодильник как в лицо судьбы.

Гуанчиале у него, конечно, не было. Он же не итальянец. Дальше в рецепте было ещё лучше: сыр пекорино Романо.

Я снова посмотрела в холодильник. Сыр "Российский" и сало.

Ладно, будет карбонара по-сибирски. Импровизация. Авторская кухня. Именно так и рождаются легенды.

Я достала сало. Ну, почти гуанчиале. Достала яйца. Это точно нужно. Достала сыр. Выглядел он дорого и очень аппетитно. И пофиг, что не итальянский.

Я включила плиту, налила воду, бросила соль, как видела у шефов в тиктоке уверенно, с видом «я так делаю каждый день».

И тут произошло первое, что должно было произойти.

Я уронила пачку пасты.

Она высыпалась на пол веером, как мои иллюзии о спокойной жизни в Таре.

— Да, бля... — я замолчала на полуслове, потому что в доме были камеры? Или Иван? Или бог?

Я присела и начала быстро-быстро собирать макароны, которые разлетелись по плитке. Правило трёх секунд здесь тоже должно было сработать.

В этот момент я услышала, как дверь на террасу открылась. Я застыла, а потом резко бросилась к плите.

Иван вошёл на кухню, стряхивая снег с рукавов.

— Как успехи? — спросил он ровно.

— Отлично, — сказала я. — Всё замечательно.

Он посмотрел на пол. Там валялась одна-единственная макаронина.

— Надеюсь, вы потом приберёте всё здесь? — сказал так, будто я всю кухню ему засвинячила.

— Само собой, — заверила я его.

Он хмыкнул и вышел. Я включила сковородку, положила кусочки сала.

И тут случилось второе. Сало начало стрелять.

Не просто шипеть. Оно устроило на сковородке настоящее сибирское восстание и брызнуло мне на руку.

— Ай! — я подпрыгнула и выронила лопатку.

Лопатка ударилась об пол и отскочила под шкаф. Еле выцарапала её из-под шкафа, будто вытаскивала собственное достоинство.

Пока сало жарилось, я взяла яйца. Отделила желтки. Один упал в миску, второй на стол. Третий… третий решил уйти из этого рецепта и скользнул по пальцам на пол.

Я закрыла глаза.

— Господи, — прошептала я. — Я обещаю, я больше никогда не буду врать про кулинарию.

Снаружи снова хлопнула дверь.

Иван Петрович, видимо, продолжил чистить снег. А я продолжила чистить свою карму.

Через двадцать минут кухня выглядела так, будто здесь не готовили ужин, а проводили обряд изгнания бесов.

Но запах… Запах был потрясающий!

Я как раз поставила тарелку на стол и посыпала сыром, когда в кухню снова вошёл Иван. Я подняла голову и улыбнулась так, будто всё это время у меня ничего не падало, не брызгало и не убегало.

— Ужин готов, Иван Петрович, — сказала я торжественно. — Авторская карбонара.

Он подошёл. Посмотрел на тарелку. Потом на меня.

— Авторская? — уточнил он.

— Угу. В Москве это блюдо сейчас на пике популярности.

Он молча взял вилку. Я стояла рядом и понимала: сейчас решается моя судьба.

Если он скажет «невкусно», я пойду домой, точнее, к тёте Тане. Но сначала придётся драить его кухню, поливая её своими слезами неудачницы.

Он попробовал.

Секунда.

Вторая.

Его лицо не изменилось. Но глаза… Глаза чуть смягчились.

— Сойдёт, — сказал он.

Я чуть не села прямо на пол от облегчения.

— Сойдёт? — переспросила я, делая вид, что это меня оскорбляет. — Иван Петрович, в Москве от сойдёт шефы плачут.

— Мы не в Москве, — заметил он и схватил тарелку со стола. — Я поем в гостиной.

Я посмотрела на него, и вдруг мне показалось, что он смотрит на меня иначе. Не как на горничную. Не как на проблему. А как на…

Нет, Юля. Не надо.

Я отвела взгляд, взяла вторую тарелку и поставила себе.

— Приятного аппетита, — сказала я слишком бодро вслед Ивану.

Пономарёва, ты только не влюбись. У тебя и так проблем хватает.

10. Иван

Макароны оказались вкусными, и это выбесило меня больше всего.

Я честно ожидал провала. Переварено, пересолено, какая-нибудь московская хрень с претензией на «авторство», от которой потом вежливо отодвигают тарелку и говорят: интересно. Я уже был готов к этому морально.

Но они были нормальные. Даже больше — превосходными.

Я ел с аппетитом, не торопясь, и ловил себя на том, что вилка сама тянется за очередной порцией. Соус был правильный, паста не разлезлась, вкус замечательным.

Я бы, конечно, предпочёл макароны по-флотски. С фаршем и поджаркой, чтоб просто и без выкрутасов.

Но я не стал умничать. Потому что умничать — это выдать в себе колхозника.

Когда я принёс пустую тарелку на кухню, Юля с усердием драила её, врубив на своём телефоне какую-то попсу. Я в принципе не против музыки, но девушка слушала что-то такое, отчего мне зубы свело.

Модное, наверное? Только я вот был совсем не модным.

— Я сейчас закончу с уборкой и поеду, — сказала она, не оборачиваясь, прежде чем я начал нудить по поводу "потише".

Ладно, потерплю. Это же ненадолго?

Я положил грязную посуду в раковину и завис.

Потому что Юля стояла, наклонившись вперёд, опираясь руками о столешницу. Простая поза. Рабочая. Ничего такого.

Но у меня в голове Юля делала совсем другое. Точнее, она ничего не делала. Это я делал, пристроившись сзади. Я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. Слишком пристально. И думаю совсем не о чистоте кухни.

Стоп.

Я резко отвёл взгляд, будто обжёгся и ушёл в кабинет. Дел было по горло: бумаги, графики, расчёты. Год закрывался, завод жил своей жизнью, и мне нужно было держать всё под контролем. Я нырнул в работу так глубоко, что уже не слышал бесячей музыки, да и вообще забыл про Юлю.

Почти.

Когда через пару часов я вышел из кабинета, в доме было тихо. Слишком тихо.

Наверное, Юля ушла домой? Вот и прекрасно. Можно расслабиться без посторонних в доме.

Я прошёл в гостиную, чтобы выключить свет, и застыл на пороге.

Девчонка спала. На моём широком кожаном диване свернулась калачиком, подложив согнутую руку под щёку. Вторая рука бессильно свисала с края, пальцы почти касались пола. Волосы рассыпались тёмным водопадом по подушке, несколько прядей прилипли ко лбу и к уголку чуть приоткрытого рта. Она дышала глубоко, ровно, с едва слышным прерывистым всхлипом на вдохе — как очень уставшие дети.

Умаялась, бедняжка?

Вся её дневная наглая энергия, этот бронебойный взгляд и острый язык испарились. Осталась только уязвимость. Хрупкость изгиба шеи, синева прожилок на тонких запястьях, тень от длинных ресниц на щеке.

Я подошёл ближе, встал над ней. Раздражение, которое клокотало во мне всё это время, вдруг сникло, сменившись чем-то щемящим и неловким. Я смотрел на её губы — мягкие, слегка приоткрытые во сне, и представил, каково это — прижать к ним свои?

Нежно, чтобы не разбудить? Или резко, грубо, чтобы она проснулась от этого и увидела меня над собой? Чтобы в её зелёных глазах мелькнул сначала испуг, а потом вызов? Подчинение?