Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 4

— Приезжай. Я жду.

С тех пор я жил как на пороховой бочке, готовясь к её приезду. Мне всё казалось, что мой дом недостаточно идеален для этой особенной гостьи. Я даже строил его с мыслями о Ласточке, надеялся, что он ей понравится, и это не будет выглядеть как провинциальная попытка соответствовать.

Я открыл шкаф. Достал плед, который покупал ещё «на потом» — тёплый, мягкий, серый. Тот самый «на случай, если…». Вся моя жизнь была «на случай, если».

К дому подъехала машина. Мой друг Саня. Он всегда заходил так, будто это его дом тоже. Может, так и было: кроме Сашки и его бывшей жены тут особо никто и не бывал.

— Ну что, жених, — сказал он вместо приветствия, стаскивая шапку. — Смотри-ка, у тебя тут прям… подготовка.

— Не начинай, — буркнул я и улыбнулся.

Не потому, что радостно, а скорее от нервов. Саня прошёлся взглядом по кухне, по ровным стопкам тарелок, по идеально расставленным стульям.

— Ты знаешь, что меня больше всего пугает? — спросил он. — Что мужик так отпидоривает хату, будто к нему царица едет.

Саша мог говорить что угодно — ему позволено. Он видел меня разным. Даже таким, каким я себя не хотел видеть.

— Сам знаешь, что она и есть для меня царица.

— Она привыкла к другой жизни, Вань, — продолжил он уже мягче. — Ты сам понимаешь. Если хочешь, чтобы ей было… комфортно, подумай о помощнице.

— О ком?

— Домработница. Горничная. Да хоть баба из соседнего переулка, которая раз в два дня полы помоет. Не потому что ты не можешь, а потому что… ну, ты же знаешь. Женщина из московской роскоши и в наш колхоз — это пиздец.

Я поставил чайник, потому что руки надо было чем-то занять.

— Я справлюсь, — сказал я и услышал, как это звучит. Как обещание, которое я даю не Саше, а себе. Как будто от этого зависят её чувства ко мне. Её «спасибо». Её «ты мне нужен, Ванечка».

— Ты справишься. Только не надо на себе всё тащить. И ещё… — он замялся, и это было уже серьёзно. — Ты уверен, что она…

— Уверен, — перебил я слишком резко.

Уверен в чём? В том, что она овдовела? В том, что она едет ко мне потому что ей плохо? В том, что я ей нужен?

Я был уверен только в одном — в своей любви. Она у меня вечная, как асфальт, который я выпускаю на своём заводе.

Саня уехал, и я проверил гостевую комнату ещё раз. Шторы ровные. Лампа работает. Ваза пустая — цветы куплю в день приезда, свежие. Дурацкая мелочь, но мне хотелось, чтобы её встречало что-то живое, а не только мой вылизанный порядок.

Потом пошёл проверить свою живность. Пса по кличке Угрюмый и медвежонка Яшу, которого я подобрал раненого летом на охоте. Привёз домой, выходил, но отпустить пока не решился. Боялся, что опять с ним что-нибудь случится.

— Ну что, Яшка, — говорю я, открывая защёлку на двери в его клетке. — Опять не спишь? — Он фыркает. Прямо по-человечески. Как будто отвечает: А ты сам чего не спишь? — Ты понимаешь, что ты неправильный медведь? — спрашиваю я и накладываю ему в миску еду. — Все спят, а ты тут спектакль устраиваешь.

Яша встаёт на задние лапы, опирается мне на спину и тянет морду ко мне. Большой уже. Тяжёлый. Лижет мне шею, лицо.

— Эй! Я не еда! — усмехаюсь я, и Яшка переключается на миску. — Она скоро приедет, — говорю Яше тихо, сам не знаю зачем. — Говорит, ей плохо. А я… я вроде как должен быть рядом.

Яша жует, слушает. Не перебивает. Лучший собеседник из всех.

— Я без неё живу всю жизнь, как ты без спячки.

Сбоку, у вольера, сидит Угрюмый.

Пёс у меня соответствующий имени: морда суровая, уши полуприжатые, взгляд такой, будто он пережил три жизни и ни одна ему не зашла. Он не лает просто так. Он вообще редко лает. Обычно просто смотрит и этого хватает.

Угрюмый не любит Яшу. Это он его и нашёл на охоте. Не ненавидит — именно не любит. Считает его подозрительным типом. Медведь, а в клетке. Не по правилам. Разве для этого он его находил?

— Не смотри так, — говорю псу. — Яша не виноват. Он ещё маленький.

Угрюмый переводит взгляд на меня, медленно моргает. Яша, заметив внимание, перестаёт есть и садится. Нос вверх. Глаза на пса.

— Только без глупостей, — предупреждаю я обоих. — Вы мне тут ещё подеритесь.

Яша чихает. Угрюмый фыркает. Мир установлен.

Я присаживаюсь на корточки возле клетки. Снег под ногами скрипит, холод пробирается через штаны, но уходить не хочется. Тут как-то… спокойно. Проще, чем в доме.

Я выхожу со двора и думаю, что странно это всё: медведь, который не спит, пёс, который слишком много понимает, и я — мужик, который всю жизнь ждал одну женщину.

Может, и правда стоит разбавить нашу компанию горничной?

6. Юля

Я сняла с карты всё. До копейки.

Банкомат в аэропорту глотал карту, выплёвывал наличку и снова глотал, а у меня дрожали пальцы так, будто я не деньги вытаскиваю, а собственное сердце из грудной клетки. За спиной кто-то кашлянул, прошаркал чемоданом, и я дёрнулась, как от выстрела. Повернулась — обычный мужик в пуховике, скучающие глаза, телефон в руке.

Не он. Не те.

Наличные были единственным, что не оставляет следов. По крайней мере, таких, к которым привык Кулясов.

Я сунула пачку в внутренний карман куртки, застегнула молнию до горла и поймала своё отражение в стекле: бледная, глаза слишком большие, губы пересохшие. Лицо человека, который не бежит, а выживает.

Самолёт в Омск взлетел тяжело, будто тоже сомневался, надо ли. Когда колёса оторвались от земли, мне на секунду стало легче. Не потому, что я в небе, а потому не в Москве, не в его городе, не в его власти.

Я уткнулась лбом в иллюминатор и попыталась не думать. Не вспоминать, как Фёдор смотрел на меня.

«Не делай глупостей и не пытайся сбежать. Я тебя найду в любом случае. Но мне не хочется портить себе предновогоднее настроение».

В Омске пахло холодом и провинцией. Я боялась, что меня схватят по прилёту, но этого не случилось.

Я купила билет до Тары наличными. Автобус Кулясов не отследит. Вот теперь можно было расслабиться по-настоящему. Только дорога, хруст снега под колёсами и чужие разговоры.

Пожилая женщина рядом всю дорогу обсуждала с кем-то по телефону, как у них «всё подорожало, а пенсия — как была». Молодой парень в наушниках смотрел в одну точку и явно переживал свою личную драму.

Нормальная жизнь.

Тётя Таня стояла у машины, в тёплой шапке, с руками в карманах. Она стала старше, конечно. Но глаза те же. Живые. Смешливые, даже когда сердятся.

— Господи… — она обняла меня так крепко, что я на секунду перестала быть взрослой и снова стала той девчонкой, которую привозили летом в сюда и кормили до треска пуговицы на поясе джинсов.

— Ты чего такая худющая? — она отстранила меня, оглядела с головы до ног. — И бледная. Случилось что?

— Да так, — я улыбнулась, и улыбка вышла кривой. — Москва утомила.

— Поехали домой. Там тепло. Юль, ну я же просила потеплее одеваться, а не вот это вот всё! — показала она на мою коротенькую курточку.

Дом тёти Тани стоял на том же месте. Тот же забор. Те же ступеньки. Даже коврик у двери, кажется, не менялся лет сто. Ничего не изменилось, кроме кошек.

Они были везде. На спинке дивана рыжий комок с наглой мордой. На подоконнике чёрная, как ночь, тень с янтарными глазами. Под столом полосатый, который делал вид, что ему всё равно, но хвост выдавал интерес.

— Знакомься, — сказала тётя Таня, снимая шубу. — Это Фрося. Это Пират. Это… ну, это просто Кот. Я устала придумывать имена.

Кошки подошли ко мне без страха, как будто давно знали. Тёрлись о ноги, нюхали чемодан, прыгали на колени. Я опустилась на диван, и они тут же облепили меня тёплыми боками.

И всё.

Словно кто-то выключил внутри меня сигнализацию.

Я лежала три дня. Реально лежала: в пледе, обложившись кошками, которые сменяли друг друга, как караул. Спала, просыпалась, снова спала. Ела, потому что тётя Таня ставила тарелку прямо на табуретку рядом с кроватью и говорила своим привычным тоном: