Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 37

Я даже не подумал. Всё произошло быстрее, чем мозг успел что-то решить. Быстрее, чем страх. Быстрее, чем сомнения, которые терзали меня все эти дни.

Метнулся вперёд диким кабанчиком, схватил с пола сумку курьера — тяжёлый термокороб, в котором лежал ещё чей-то ужин, и от души, со всей силы, с которой только мог, впечатал ею Кулясову по роже.

Тяжёлый термокороб глухо бахнул ему в скулу, Федя от неожиданности качнулся назад.

Вообще-то я хотел только пистолет со стола схватить. Но, если честно…

По ебалу я ему тоже давно хотел дать. Очень сильно хотел.

— Ах ты ж сука… — выдохнул он, тряся головой, разгоняя круги перед глазами.

Я не дал договорить, перевернул стол прямо на него. Пистолет скользнул по столешнице, упал на пол, закатился под диван. Я бросился к нему одновременно с Кулясовым.

Мы рухнули на пол вместе. Я врезался плечом в пол так, что в глазах вспыхнуло белым, искры посыпались, но адреналин уже залил всё к чёртовой матери.

Боли не было, только одна мысль, только одна, выстукивающая по рёбрам, как пулемёт:

Юля.

Что там, блять, происходит на улице?! Жива ли она вообще?! Что эти уроды там с ней делают, что их нет так долго.

Кулясов ударил меня первым. Кулак вошёл в челюсть жёстко, с хрустом, голова дёрнулась в сторону, в глазах уже во второй раз за сегодня потемнело, по губе потекла тёплая, солёная кровь.

Я врезал ему в живот коленом. Он выдохнул сквозь зубы — громко, со свистом, — но не отпустил. Мы сцепились на полу, как два бешеных пса.

Он снова потянулся к пистолету. Я увидел это боковым зрением, как рука тянется под диван, как пальцы скользят по паркету, пытаясь нащупать металл, и озверел.

И ударил справа в челюсть, потом слева, потом коленом в живот, потом локтем в лицо, потом ещё, ещё, ещё.

Я вообще плохо помню следующие секунд тридцать. Только смутные обрывки и ярость, от которой темнеет в глазах. Такую, что не видишь ничего вокруг. Только цель. Только враг. Только этот ублюдок, который посмел прийти в мой дом. Который посмел угрожать Юле.

— Хватит, перестаньте! — как сквозь воду услышал я голос Иры, прибежавшей на шум. — Ваня! — визжала она. — Хватит! Ты его убьёшь!

Я отшвырнул от себя обмякшего Фёдора и достал пистолет.

Всё. Я перехватил инициативу!

Кулясов сплюнул кровь на пол и вдруг засмеялся.

— Вот же чёрт. Я тебя недооценил, директор.

— Добро пожаловать в Сибирь! Вставай! Отзови своих шавок, или я тебе сейчас мозги вышибу!

С улицы снова донёсся шум. Мат. Грохот. Чей-то крик — короткий, оборванный.

И вдруг — рык.

Низкий, тяжёлый, гулкий. Такой, от которого волосы встают дыбом и холодок бежит по спине.

Яша.

Мы с Кулясовым одновременно замерли. Курьер продолжил сидеть на полу в ахуе. Ирина схватилась за сердце.

— Это ещё что за херня? — выдохнул Фёдор, с трудом поднимаясь на ноги.

А у меня сердце рухнуло куда-то вниз, провалилось сквозь пол, сквозь землю, к чёртовой матери.

Потому что я понял: клетку открыли, и Яша вышел на волю.

— Твою мать… — прошептал я.

И рванул к двери.

46. Юля

Яша не выпускал меня из клетки.

Вот вообще. Я сидела в углу вольера, прижавшись спиной к замёрзшим брёвнам, и сквозь шум в ушах, сквозь бешеный стук сердца, сквозь панику, которая разъедала внутренности, как кислота, понимала одну простую вещь: меня спасает медведь, который сам же держит меня в плену. Очень в моём стиле. У меня входит в привычку убегать от одних, чтобы попасть в лапы к другим.

— Яшенька, — прошептала я, стараясь говорить ласково, хотя голос предательски дрожал. — Хороший мой. Милый. Пушистый. Ну пусти. Хозяину твоему кирдык, если я не выйду. Не жалко его, а?

Яша стоял у выхода, огромный, тёмный, мохнатый, и был абсолютно несговорчив. Дверца находилась прямо за ним. Свобода, снег, мороз, возможность добежать до дома — тоже. Но между мной и свободой находилась туша, которая весила, кажется, как половина джипа Маркова. Я попыталась подняться. Ноги затекли, замёрзли, пальцы от мороза совсем онемели.

Яша тут же повернул башку и рявкнул. Не зло. Не так, будто собирался меня съесть, выпотрошить и закопать в сугроб на закуску. А как сторожевой пёс, которому дали команду: «Сидеть, охранять, ни шагу».

— Ты серьёзно? — выдохнула я, не веря своим глазам. — Я, вообще-то, человек, Яша. У меня права есть. На свободу передвижения, между прочим.

Медведь фыркнул. Права мои его не впечатлили. Он даже ухом не повёл — только переступил с лапы на лапу и снова загородил выход.

Снаружи по снегу топтались люди Кулясова.

— Яша, там Ваня, — прошептала я, уже в последней стаии паники. Голос сорвался, превратился в какой-то хриплый, молящий звук. — Понимаешь? Мне надо выйти. Если я сейчас не выйду, они его… они его убьют.

Я замолчала. Не договорила. Потому что сама прекрасно понимала: если сдамся людям Кулясова, может, они оставят Ивана в покое. Может, возьмут меня и уедут. Может, ему не придётся из-за меня драться с этим бандюганом, который привёз с собой оружие и привычку забирать чужое.

Может.

А может, убьют нас обоих. Просто так. Для порядка. Чтобы свидетелей не оставалось.

Вариантов было немного, и все мерзкие.

Я снова двинулась к выходу. Медленно, стараясь не делать резких движений. Яша перегородил дорогу грудью. Шерсть у него была жёсткая, колючая, пахло от него сеном, снегом и чем-то диким, древним, что не поддаётся дрессировке.

— Да чтоб тебя! — прошипела я. — Упрямый ты… медведь косолапый!

Он ткнулся носом мне в плечо — мокрым, шершавым, тёплым — и оттолкнул обратно к стене. Легко так, будто я не человек была, а мешок с картошкой. Я чуть не расплакалась от бессилия. Фёдор там, наверное, Ваню мучает, а я сижу здесь, в клетке, и меня охраняет медведь, который, видимо, решил, что я его личная собственность.

Снаружи бандиты тоже были не в восторге от ситуации.

— Чё делать будем, Колян? — спросил один, нервно переминаясь с ноги на ногу. Снег под ним скрипел, как битое стекло. — Шеф сказал девку найти. Если с ней что-то случится, он нам кишки через глотку вывернет.

— Надо вытаскивать её оттуда.

— Но как? Ты видел, что там внутри? Ты не ссышь?

— Хуй знает. Я медведей раньше только в цирке видел. И то издалека.

— Может, палкой его?

— Хуялкой. Ты палкой медведя собрался шугать? Ты бессмертный, что ли?

— А ты предлагаешь шефу сказать: «Извините, Фёдор Андреевич, ваша тарологиня засела с медведем, мы не полезли, потому что очко заиграло»?

— А тебе не страшно?

Пауза.

— Страшно.

— Ну вот, блять, а я о чём? Давай его застрелим?

— Жалко. Косолапый не при делах так-то.

Я сидела в углу, вжавшись в стенку, и слушала этот идиотский диалог, не зная, смеяться или молиться. Один из них подошёл ближе к решётке. Яша низко зарычал так, что у меня самой колени подогнулись.

Мужик отскочил так резво, будто его током ударило.

— Блять! Он злой!

— А ты думал, он тебе лапу даст? Он медведь, дебил!

— Тогда надо дверь открыть.

Я похолодела. Кровь отхлынула от лица, пальцы вцепились в бревно за спиной.

— Не надо! — крикнула я. — Вы тупые вообще?! Он же выйдет!

— Вот и хорошо. Ты выйдешь вместе с ним.

Я услышала, как один из них подошёл к задвижке. Металл скрипнул противно, натужно, будто сама смерть точила когти.

— Не открывайте! — заорала я. — Пожалуйста! Не надо!

Поздно. Задвижка щёлкнула. Дверца вольера приоткрылась.

Яша замер.

И вот в этот момент я поняла: всё. Медведь почуял волю. Его ноздри раздулись, шерсть на загривке встала дыбом, он перестал быть тем ленивым, сонным увальнем, которого я кормила с руки.

Секунда, и он рванул.

Не побежал даже. Взорвался с места, как мохнатая лавина. Дверца распахнулась настежь, один бандит отлетел в снег, второй попытался отпрыгнуть, но Яша задел его боком, и тот рухнул на пятую точку с таким звуком, будто мешок картошки сбросили с грузовика.