Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 31

Я кого-то зашибла? Мамочки...

38. Иван

Самый ужасный Новый год в моей жизни.

С каждым днём мне становилось всё хуже и хуже. Уже и жизнь была не мила.

И раздражение. На всё, блять!

Особенно на Иру. Она сидела, закутавшись в мой плед, как будто он теперь её. Держала чашку с чаем двумя руками, как актриса на кастинге на роль «бедной, но гордой женщины, которая много страдала, но не сломалась». Я смотрел на неё и не понимал: как я мог ждать этого человека пятнадцать лет? Как я мог носить её образ в своей голове, лелеять его, как святыню?

Она же разве что только прямым текстом не сказала, что ей от меня нужны только бабки. Почему тогда она до сих пор ещё здесь? Она, а не Юля.

— У тебя холодно, — сказала Ира, морщась.

Я посмотрел на термометр.

— Двадцать три.

— Я привыкла к другому уровню комфорта. В Москве было теплее.

Я хмыкнул. Коротко. Безрадостно.

— Мы не в Москве.

Она подняла на меня обиженно глаза.

— Ты изменился, Ваня.

Я усмехнулся. Криво.

— Ты только сейчас заметила?

— Нет, я серьёзно. Ты стал какой-то… жёсткий. Раньше ты был мягче.

— Раньше я был дураком.

Она отставила чашку. Звякнула фарфором по столу. За окном завыл ветер, швырнув в стекло горсть снега.

— Ты злишься на меня?

— Нет.

— Тогда что?

Я провёл рукой по лицу. Кожа горела. Глаза щипало от недосыпа. Я не спал нормально с того вечера, когда за Юлей закрылась дверь.

— Я злюсь на себя.

Ира чуть подалась вперёд. Заинтересованно. Внимательно. Как змея, которая замерла перед броском.

— Из-за той девочки?

Я посмотрел на неё. И вот в этот момент что-то щёлкнуло. Навсегда. Внутри что-то оборвалось, перевернулось, встало на место и обратно уже не сдвинется.

— Её зовут Юля.

— Ну да, — Ирина пожала плечами. — Юля. Служанка, которая украла мои вещи.

— Я люблю её, Ира.

Тишина. Она смотрела на меня. Сначала не поняла. Потом поняла.

— Ты сейчас шутишь? — тихо спросила она.

— Нет.

— Она же воровка!

— Плевать.

— И шарлатанка.

— Похрен.

— А как же я?

Я посмотрел на неё. В упор. И сказал то, о чём молчал все эти дни.

— Ты сделала свой выбор. Пятнадцать лет назад. И даже сейчас, когда я малость разбогател, я тебе на хрен не нужен. Тебе нужна лишь моя помощь.

— Я… — начала она.

— Не надо, Ир, — перебил я. — Давай без этого?

— И что теперь?

— Я сниму тебе номер в гостинице. Нормальной. Не переживай, не в какой-нибудь забегаловке. С завтраками и обслуживанием номеров.

— Ты меня выгоняешь? Мне плохо, Ваня, — сказала она тихо, и голос снова стал мягким, вязким, гипнотическим. — У меня давление. Я еле держусь. Ты хочешь, чтобы я сейчас переехала в гостиницу? Одна? В чужом городе?

Я закрыл глаза.

Вот оно. Опять. Та же схема. Сначала жертва. Потом давление. Потом долги. Потом, если не сработает — слёзы. Я видел это всё насквозь. Почему не видел раньше?

— Когда станет лучше — съедешь, — сказал я.

Она смотрела. Оценивающе. Просчитывала варианты. Я почти слышал, как в её голове щёлкают костяшки счёт.

— Хорошо, — кивнула она. Красиво. С достоинством. — Но с долгами надо что-то решать. Ты же обещал помочь?

— Помогу, — ответил я.

— Когда?

— Когда пойму, во что я ввязываюсь.

— Ты мне не веришь?

Я усмехнулся. Невесело.

— Я теперь вообще никому не верю.

И вышел.

Яша не ел. Вообще. Сидел у миски, нюхал и отворачивался.

— Ты серьёзно? — спросил я, присев рядом с вольером. — Я тебе мясо принёс. Свежее. Вырезку.

Он только фыркнул. Я провёл рукой по его голове. Шерсть жёсткая, колючая. Но под ней — живое тепло.

— Я понял, — тихо сказал. — Я тоже по ней скучаю.

Пёс, который обычно рычал на всё живое, что приближалось к воротам, сейчас просто лежал рядом и не поднимал головы. Даже хвостом не вилял. Лежал, положив морду на лапы, и смотрел на меня грустными, почти человеческими глазами.

Хватит!

Ждать. Думать. Крутить. Сомневаться. Взвешивать. Я и так уже достаточно всего просрал: время и любимую женщину.

Надо ехать и падать в ноги. Пока она обратно в Москву не укатила, пока её кто-то другой не охмурил. Может, удастся хотя бы увидеть её?

Цветы выбирал как идиот. Стоял в этом цветочном, смотрел на букеты и не понимал, что вообще брать. Красные — пошло. Белые — пресные. Розовые — слишком нежно для этой фурии.

— Девушке? — спросила продавщица. Молодая, с яркими губами, смотрит с любопытством.

— Да.

— Извиняться будете?

Я хмыкнул. Криво.

— Ещё как буду.

Она улыбнулась. Достала с верхней полки букет — алые розы вперемежку с белыми, с веточками эвкалипта.

— Тогда вот эти. Они говорят: «Я был дураком, но люблю тебя».

— Это они говорят? — я поднял бровь.

— Я вам перевожу.

Я взял. Не думая. Потому что хуже уже не будет.

У дома Татьяны Сергеевны было тихо. Снег скрипел под ногами. Луна висела низко, огромная, желтая, такая бывает в сибирские морозы. Свет горел в окне. Одно окно. Кухонное.

Она там. Сердцем чуял.

Я стоял у ворот. Секунду. Две. Три. Сердце билось как перед дракой. Где-то там, внутри, колотилось, выстукивало по рёбрам: сейчас, сейчас, сейчас.

За воротами послышался звонкий девичий смех. Я выдохнул. И пошёл.

И тут…

В меня полетел сапог. Я дёрнулся в сторону. Кинул взгляд — женский. Откуда? Следом ботинок. Увернулся чудом. Он пролетел мимо, шлёпнулся в снег.

Что там, нахрен, происходит?

И тут третий. Я даже не понял, что это. Поймал взглядом в последний момент — белое, блестящее, летит прямо в лицо. Поздно.

Еблысь!

В лоб. Тяжело. Звонко. Будто молотком.

Искры из глаз посыпались. Я зажмурился. Мир на секунду поплыл, рассыпался на радужные круги. Я схватился за лоб. По лицу потекла горячая, липкая жидкость.

Сугроб возле палисадника закружился у меня перед глазами. Я выругался и провалился в темноту.

39. Юля

— Там кто-то есть! — пискнула Машка и, не дожидаясь реакции, рванула к воротам.

Я даже не успела её остановить. Только и осталось, что рвануть следом. Потому что я уже знала, кто там. Просто знала. По тому, как защемило под ложечкой. По тому, как сердце сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. По тому, как в ушах зашумело, будто я на секунду нырнула под воду.

Мы вылетели за калитку все втроём. Я, Машка, Алёна. И замерли как вкопанные.

На снегу лежал Иван.

Рядом валялся букет. Красивый. Дорогой. Бордовые розы вперемежку с белыми, в зелени, в какой-то нежной дымке — я такие только в глянцевых журналах видела. Совсем не к месту. Не к этому снегу. Не к этой ночи. Не к этой крови.

Кровь на его лбу. Тёмная, почти чёрная при луне.

Я присела рядом. Резко. Коленями прямо в снег. Холод прошиб до костей, но я не почувствовала. Я смотрела на него — бледного, без сознания, живого ли? — и не верила своим глазам.

— Ты что натворила, Пономарёва… Пиздец... — прошептала сама себе.

— Это он? — тихо спросила Алёна, выглядывая из-за Машкиного плеча.

— Он, — кивнула я.

Машка присвистнула. Долго. Протяжно.

— Красивый, — сказала она.

Пауза.

— И тяжёлый, — добавила она, когда мы попытались его приподнять.

Ничего не получилось. Вообще. Он был как бетонная плита в пуховике. Тяжелее, чем казался. Или это у меня руки тряслись и не слушались.

— Да он килограмм сто! — пыхтела Машка, пытаясь поддеть его под плечо.

— Замолчи! — огрызнулась я, чувствуя, как внутри поднимается паника, липкая, холодная, как этот снег. — Он сейчас замёрзнет!

Я посмотрела на его лицо. Бледное. Слишком бледное. Губы синеватые. Даже в свете уличного фонаря видно — дело плохо. И вдруг меня накрыло. Настоящим страхом. Тем самым, от которого в груди становится пусто. От которого забываешь, кто ты, где ты, зачем ты здесь.