Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 20

Меняются, да.

Я посмотрел на неё. Она была всё такой же красивой. Даже красивее, чем раньше. Ухоженная, дорогая, выверенная. Всё на месте. Всё правильно. Но где-то внутри меня вместо того самого долгожданного щелчка, которого я ждал пятнадцать лет, было глухое раздражение.

На неё? На себя? Я не понимал. На то, что я не чувствую того, что должен чувствовать. На то, что всё идёт не по сценарию, который я написал в своей голове. На то, что вместо радости и облегчения я чувствую пустоту, вину и дискомфорт.

— Вань? — тихо позвала она.

— М?

— Ты где сейчас?

Хороший вопрос.

Я усмехнулся краем рта. Невесело.

— Здесь.

— Нет, — она покачала головой, и волосы скользнули по её плечам, блеснули в свете свечей. — Ты всё время куда-то проваливаешься. Я с тобой говорю, а ты… не здесь. Ты всегда не здесь.

Я уже открыл рот, чтобы что-то ответить, сказать что-то тёплое, успокаивающее, как делают мужчины, когда не знают правды, и в этот момент сверху хлопнула дверь. Совсем тихо, но я услышал. Ирина тоже услышала, потому что её пальцы на моём запястье замерли. Напряглись. Стали жёсткими.

— Это Юля? — спросила она.

— А кто же ещё?

— Она всегда так поздно ходит? Разве ей не нужно рано вставать?

— Не знаю. Дом большой. Я не слежу.

Соврал. Слежу. Ещё как. За шагами. За голосом. За тем, в шапке она или опять без неё. За тем, когда ложится и когда встаёт. За тем, сколько времени проводит на кухне и сколько в своей комнате. Я знал её распорядок лучше, чем свой собственный. И это было страшно.

Ирина убрала руку, и впервые за вечер я почувствовал что-то похожее на неловкость.

— Поздно уже, — сказал я, поднимаясь. — Иди отдыхай.

Ирина посмотрела на меня. Долго. Пристально.

— Да, — сказала она. — Поздно.

Она ушла, и я остался один в гостиной, среди свечей, которые зажгла Юля.

Следующим вечером Ирина попробовала снова.

Вино. Тишина. Разговоры «помнишь, как было тогда». Истории из молодости, которые я, честно говоря, уже и не помнил. А она помнила. Или делала вид, что помнит. Рассказывала про лекции, про вечеринки в общаге, про то, как я однажды принёс ей полевые цветы, хотя был октябрь, и всё уже замёрзло.

— Ты тогда всё время смотрел на меня так, будто я луна, — сказала она с улыбкой, глядя на меня поверх бокала.

— Глупый был, — ответил я. — Наивный.

Она тихо засмеялась.

— Нет. Хороший. Самый хороший.

Мы сидели на кухне. Вечер уже сползал к ночи. Юля давно ушла наверх, я слышал, как скрипнула дверь её комнаты, как щёлкнул замок. Дом был тихий, снег за окном блестел в свете фонаря, вино в бокале пахло сухо, терпко, оставляя на языке привкус горечи.

Ирина подалась ближе.

— А сейчас? — спросила она. — Как ты смотришь на меня сейчас?

Я посмотрел. И ничего не сказал.

Потому что не знал, что сказать. Правду? Что я сам не понимаю, где мы с ней стоим и почему всё не так, как я себе нафантазировал? Что вместо желания я чувствую только усталость и раздражение? Что я сравниваю её с девчонкой, которая спит на втором этаже?

Или соврать? Сказать что-то тёплое, мужское, красивое, что она хочет услышать? Что я всё ещё жду, всё ещё надеюсь, всё ещё готов?

Она сама потянулась ближе. Совсем немного. Не поцеловала ещё, но уже почти. Я чувствовал её дыхание на своей щеке — тёплое, с вишнёвым оттенком вина. Видел, как блестят её глаза в полумраке. Как дрожат ресницы. Как она ждёт.

Момент, за который я готов был когда-то отдать жизнь, а теперь не знал, куда себя деть.

Блять...

25. Иван

И вот в этот самый момент на кухню вошла Юля.

— Иван Петрович, у вас телефон звонит, — сказала она и только потом увидела нас. Или сделала вид, что только сейчас увидела.

Момент разлетелся вдребезги, как стекло, как лёд под ногами.

Ирина медленно откинулась на спинку стула. Улыбнулась. Спокойно. Красиво. Но я видел, как у неё потяжелел взгляд. Как сжались пальцы на бокале.

— Спасибо, Юля, — сказал я.

— Пожалуйста.

Она вышла так же тихо, как вошла. Босиком. Я заметил. Опять босиком. Ступает бесшумно, но я всегда слышу. Почему-то всегда слышу.

Я посмотрел ей вслед. На секунду. Не дольше.

Ирина этот взгляд не пропустила. Конечно, не пропустила.

— Какая заботливая у тебя помощница, — сказала она.

— Она просто сказала про телефон.

— Ну да.

Она взяла бокал, отпила вино и больше к поцелую не возвращалась. Разговор свернулся сам собой, потёк по руслу «как дела на заводе».

А я впервые совершенно ясно понял: Юля теперь для неё — не просто прислуга и не просто раздражающий фактор.

Помеха.

Наутро началась уже открытая травля. Не в лоб. Ирина была слишком умной для грубости. Слишком хорошо воспитана. Слишком хорошо знала, как добиваться своего, не пачкая рук. Она действовала тоньше, осторожнее, но я видел каждую царапину, которую она оставляла на Юлиной коже. Каждый укол. Каждый укус.

— Юля, а у тебя всегда такие простые блюда? — спросила она за завтраком, ковыряя вилкой омлет. В голосе лёгкое удивление, почти сочувствие. — Я понимаю, конечно, провинция, продукты не те, но можно же было что-то поинтереснее придумать?

— Вы едите всегда с аппетитом, не вижу смысла что-то менять, — спокойно ответила Юля. Она стояла у раковины, вытирала руки, не оборачивалась.

— Просто я привыкла к другому уровню. В Москве завтраки — это искусство. А здесь… ну, выживают как могут.

— Тогда вам, наверное, здесь тяжело, — так же спокойно ответила Юля.

Я едва не поперхнулся кофе. Сжал зубы, чтобы не рассмеяться.

Ирина посмотрела на неё, потом на меня. Улыбнулась. Та самая улыбка, которая не доходит до глаз.

— Тара вообще… очень специфическое место, — сказала она. — Тихо. Пусто. Скучновато. Я не понимаю, как здесь можно жить.

— Так вся Россия живёт, Ира, — сказал я жёстче, чем собирался. Голос прозвучал резко, металлически. — За пределами МКАДа.

— Я не спорю, Вань, — мягко отозвалась она, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой грубости. — Просто не моё.

И вот это «не моё» почему-то зацепило. Вцепилось в рёбра и не отпускало.

Потому что Тара — моё. Дом — мой. Завод — мой. Жизнь — моя. Я всё это построил сам, из ничего, из долгов, из страхов, из ночей без сна. А она приехала, посмотрела и сказала: «не моё».

А Юля в этой жизни почему-то смотрелась естественнее, чем Ирина, которую я, по идее, столько лет сюда мысленно приводил. Строил планы. Отводил место. Думал: вот она войдёт, и дом станет настоящим домом. А она вошла, и дом стал меньше, теснее, беднее, холоднее.

Так мне хотелось ответить Ирине: "Пиздуй-ка ты домой, милая!"

Но разве я мог? Я же мужчина, джентльмен, хозяин дома. Я сам её в гости пригласил на все новогодние праздники.

Что я, дикарь какой-то? Грубиян?

Дальше было только хуже.

Ирине не нравилась еда. Не нравился город. Не нравилось, что в доме жарко. Не нравилось, что полы скрипят в коридоре второго этажа. Не нравилось даже то, что снег во дворе «лежит как-то дико, безо всякой эстетики».

— Вань, а нельзя его убрать? — спросила она, глядя в окно. — Ну, хотя бы перед крыльцом? Чтобы было аккуратно.

— Я уже и так убрал. Чищу каждый день, да не по одному разу. Просто снег идёт каждый день.

— Ужас, — вздохнула она. — Как вы здесь живёте?

А потом она увидела Яшу и чуть не завизжала.

— Это что?!

Мы как раз вышли на задний двор. Яша возился в вольере, фыркал, ткнулся носом в решётку, ожидая, когда ему насыплют корм. Он был в хорошем настроении — ворочался, переваливался с боку на бок, как огромный лохматый шар.

— Это Яша, — сказал я.

— Медведь? У тебя во дворе медведь?

— Почти, — хмыкнула Юля. Она вышла за нами, в старой куртке, в шапке, съехавшей набок, и с миской в руках. — Он ещё медвежонок.

Ирина отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Лицо её побелело.