Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 17

Я полежал немного, глядя в потолок. Вспомнил вчерашний вечер: тухлый ужин, потом Иру с Юлей на кухне, их странный разговор, который они так быстро закончили, стоило мне появиться.

И это ощущение, что я чего-то не знаю. Чего-то важного.

Ладно. Разберёмся.

Я встал, умылся, оделся и спустился вниз. На кухню.

Там уже вовсю кипела жизнь.

Пахло жареной картошкой, чесноком, свежим хлебом и чем-то ещё — тёплым, домашним, отчего желудок сразу требовал еды. Юля стояла у плиты в светлом свитере, который я уже видел много раз, и джинсах. Волосы собраны наверх, открывают шею. Несколько прядей выбились, касаются висков. Она двигалась быстро, уверенно, как будто кухня всегда была её территорией, её королевством, и она здесь главная.

В эту же секунду появилась Ира. Идеальная, как с обложки глянцевого журнала. Светлый джемпер, тонкие серьги, волосы уложены так, будто она не только что встала, а провела час у стилиста. Лицо спокойное, умиротворённое. Только глаза — холодные, сканирующие. Она смотрела на Юлю так, словно хотела вцепиться ей в волосы.

Может, ревнует меня к Юле? Так я вроде повода не давал.

— Доброе утро, девчата, — сказал я, входя.

— Доброе, — ответили они почти одновременно.

И я сразу понял: сегодня будет весело.

Юля поставила на стол две тарелки.

— Так, — сказала она деловито, вытирая руки о полотенце. — Сегодня у нас брускетты с ветчиной и хашбраун.

По мне, так это были обычные бутерброды и драники. Но выглядело красиво. Хрустящий хлеб, поджаренный до золотистой корочки, сверху тонкий ломтик ветчины, расплавленный сыр, свежая зелень. Рядом эти её хашбрауны — румяные, ровные, с хрустящей корочкой, выложенные горкой.

Ирина посмотрела на еду внимательно. Потом перевела взгляд на Юлю.

— Брускетты? — переспросила она. С лёгкой усмешкой в голосе.

— Да, — спокойно ответила Юля.

— Понятно.

Это было сказано с тем выражением лица, которым обычно говорят: «Ну ладно, называй драник хашбрауном, если тебе так легче жить». Тонкая, едва заметная издёвка. Но я её уловил.

Я сел за стол. Взял вилку. Попробовал.

Вкусно. Очень даже. Хлеб хрустит, сыр тянется, ветчина солёная, в самый раз. Хашбрауны — драники то есть — с пылу с жару, с золотистой корочкой, внутри мягкие.

— А диетического ничего нет? — высокомерно спросила Ира, присаживаясь рядом со мной. — Всё такое жирное...

— Ну, не ешьте тогда, — фыркнула Юля.

Я почувствовал неловкость. Готовился-готовился, меню тут у нас, понимаешь ли, ресторанное, а Ласточке не угодил.

— Я буду кофе, — натянуто улыбнулась Ира. — Чёрный без сахара мне сделай.

Ни "пожалуйста", ни "будь добра". Теперь мне стало неловко перед Юлей за свою гостью. Может, Ира привыкла к такой повелительной манере общения у себя в Москве, мне не нравился её тон.

— Юля, садись, — сказал я, когда она поставила кофе перед моей гостьей. Она подняла на меня удивлённые глаза. — Позавтракай с нами.

Она села. Напротив нас. Взяла свою тарелку.

Ирина взяла в руки чашку с кофе и брезгливо понюхала напиток, прежде чем отпить.

— А что, у вас тут принято есть вместе со слугами? — спросила она небрежно.

Вот тут меня неприятно кольнуло. Не за себя. За Юлю.

Юля замерла. Совсем чуть-чуть. На миллисекунду. Но я заметил. Рука с вилкой остановилась в воздухе, потом продолжила движение.

— Юля не служанка, — сказал я спокойно. Ровно. Но твёрдо. — Она скорее помощница. И вообще, у нас тут демократия.

Ира посмотрела на меня. Медленно. С интересом. Взгляд — рентген.

— Вот как.

— Именно так.

Юля ничего не сказала и сделала вид, что её вообще это не касается.

И вдруг мне стало не по себе.

Вот именно это и было самым странным. Не то, что я вступился. Это как раз нормально, я бы за любого вступился, если бы несправедливо. А то, что мне было приятно видеть, как Ирина… что? Ревнует? Раздражается? Теряет почву под ногами?

Я слишком хорошо знал этот женский тон. Мягкий, красивый, но с ядом под кожей. Такие разговоры я слышал много раз на переговорах, когда одна компания пыталась проглотить другую.

— Юля у тебя давно? — спросила Ирина, отпивая кофе. Маленькими глотками. Аккуратно. Она так спросила, как будто Юли тут не было и в помине.

— Недавно.

— И уже помощница? А чем вы, Юлечка, в Москве занимались? Неужели тоже картошку тёрли?

Юля посмотрела на неё. Прямо. Спокойно.

— Надеюсь, ваш муж умер не от картошки? Интересно, как долго вы на голом кофе продержитесь? В Сибири нужно питаться хорошо, а то можно ноги протянуть.

— Приготовь мне на обед куриный суп и салат из авокадо. Последую твоим рекомендациям.

— Как вам будет угодно, госпожа Кулясова.

Они разговаривали вежливо. Почти ласково. Интонации — мёд. Но это был не разговор. Это был теннис ножами. Каждая фраза — подача. Каждый ответ — удар.

Я ел и чувствовал себя дураком.

Как будто две женщины реально объявили войну друг другу и, чёрт побери, из-за меня. Из-за мужика, который ещё вчера был уверен, что любит одну, а сегодня уже не понимает, что чувствует.

Неловкость росла с каждой минутой. Воздух на кухне становился плотнее, тяжелее. Я жевал и думал: какого чёрта я вообще в это ввязался?

Пару секунд мы ели молча. Слышно было только, как вилки звякают о тарелки, да за окном ветер швыряет снег в стекло.

Потом Юля встала, забрала свою тарелку и подошла к раковине. Включила воду. Спина прямая, плечи расправлены. Не убежала. Не спряталась. Просто отошла, чтобы не участвовать в этом цирке.

Я посмотрел ей вслед и поймал себя на мысли, что этот раунд остался за ней.

Потому что Ирина пыталась её укусить. Пробить. Задеть. А Юля выворачивала всё, не давая зацепить себя. Как кошка, которая гуляет сама по себе, и плевать ей на чужих собак.

Ирина это тоже понимала.

Я видел по её лицу. По тому, как она сжала губы, когда Юля отвернулась. По тому, как пальцы сильнее сжали чашку с кофе.

Мне стало жаль её.

Нет, не как женщину, которую я когда-то любил. Не как ту, ради которой строил планы. А просто… по-человечески. Ей было некомфортно. Она приехала в чужой дом. В чужой город. В чужую жизнь, которая почему-то не спешила прогибаться под неё. Которая жила своей жизнью: с запахом жареной картошки, с горничной, которая не лебезит, с мужчиной, который смотрит не туда.

— Ира, — сказал я после паузы. — Давай после завтрака съездим в город. Покажу тебе Тару.

— А тут есть что смотреть? — спросила она и тут же усмехнулась, будто это шутка. Но в голосе сквозила горечь.

Юля у раковины на секунду замерла и послала мне сочувствующий взгляд. Я сделал вид, что не заметил.

— Есть, — ответил я. — Если знать, куда ехать. Не Москва, но своя атмосфера.

Ирина кивнула. Улыбнулась уже более искренне.

— Хорошо. Съездим. Развеемся.

22. Иван

Ирина спустилась на прогулку идеальная. Пальто, шарф, сапоги на каблуках — для неё, похоже, даже поездка в сибирский городок была поводом выглядеть как с обложки. Волосы уложены, макияж сдержанный, но красивый. От неё пахло теми самыми духами, от которых раньше у меня голова шла кругом.

— Готова? — спросил я.

— Да, Ванечка, поехали.

Юля, услышав наши голоса, вышла в прихожую.

— Хорошего дня, — сказала она просто.

— Спасибо, — ответил я.

Ирина улыбнулась вежливой улыбкой, которая ничего не значила.

Мы вышли во двор. Машина завелась с пол-оборота. Я прогрел двигатель, стряхнул снег с крыши, открыл Ире дверь. Она села, поправила пальто, посмотрела в окно.

— Холодно у вас, — сказала она.

— Это с непривычки.

— Наверное.

Я вырулил со двора. Снег лежал чистый, плотный. Мороз не злой, но такой, который держит в тонусе. Машина шла мягко, улицы были светлые, тихие, и мне вдруг стало по-мальчишески важно, чтобы Ласточке понравилось.

— Ну что, — сказал я, выруливая на центральную улицу, — покажу тебе Тару?