Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 16

— Что?

— Там, на моей поляне, где штаб, осенью кто-то каждый день розу клал.

Я почувствовала, как Воронов рядом со мной задержал дыхание. Лев замер.

— Розу? — переспросила я. — Какую розу?

— Обычную. Красную. Или вишневую, как у мамы волосы. Она лежала прямо на пне, где я обычно сижу. Я приносил ее домой, маме отдавал. Она говорила — какая красивая. А на следующий день на пне появлялась новая. Каждый день. Я думал, это мама или папа мне подарок оставляют, чтобы меня порадовать.

— И ты не спросил?

— Нет. Это же сюрприз. Зачем портить сюрприз? — Он улыбнулся, но улыбка быстро погасла под нашими взглядами. — А потом розы отцвели. И больше там не появлялись.

Мы переглянулись с Серёгой. Розы. Каждый день. На поляне, где убийца оставлял тела. Розы, которые находил ребенок и приносил домой. Убийца общался с семьей через Сашу — и никто этого не понимал.

Лев прижал Сашу к себе. Крепко, почти отчаянно. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли ругательства. Лицо побледнело так, что темные глаза на нем казались черными провалами. Он понял. Мы все поняли.

— Пап, — голос Саши прозвучал глухо из-под отцовской руки. — Я что, помогал убийце?

— Нет, — голос Льва дрогнул. — Ты не знал.

Но Саша отстранился и посмотрел на отца серьезно, по-взрослому:

— Но факты есть факты. Незнание не освобождает от ответственности.

В гостиной повисла тишина. Я смотрела на этого шестилетнего мальчика, который только что процитировал юридический принцип, и не знала, плакать мне или смеяться. Воронов, кажется, испытывал те же чувства.

— Саша, — я заговорила, тщательно подбирая слова, — ответственность за преступления по закону наступает с четырнадцати лет. Это раз. И два — ты не соучастник. Ты свидетель. Это разные категории.

— Ладно, — он чуть расслабился. — Свидетель — это лучше, чем соучастник. Хотя свидетелей чаще убивают.

— Господи, Саша! — Лев встряхнул его за плечи, но тут же снова прижал к себе. — Откуда ты это берешь? Откуда ты все это знаешь?

— Я читаю, пап. Ты же сам говорил — знание сила.

Воронов поднялся с корточек, потер затекшую шею и посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Я же говорил. Тодд Банди. Маленький, обаятельный, всезнающий Тодд Банди».

— Саша, — сказала я, — ты можешь нарисовать то место? Поляну? И где лежали розы?

— Могу, — он кивнул. — А зачем?

— Это поможет нам найти убийцу.

— Тогда я нарисую прямо сейчас, — он вывернулся из отцовских объятий и побежал в свою комнату за альбомом.

Мы остались втроем. Лев медленно поднялся, прислонился к стене и закрыл глаза. Впервые за все время нашего знакомства он не выглядел ни наглым, ни хищным, ни уверенным. Он выглядел как человек, который только что узнал, что кто-то год стоит у его окон и кладет розы на пенек, где играет его сын.

— Вы найдете его? — спросил он, не открывая глаз.

— Найдем, — сказал Воронов. И в его голосе не было ни цинизма, ни черного юмора. Только холодная, стальная уверенность опера, который взял след.

— И когда найдете, — Лев открыл глаза, и в них снова мелькнул зверь, — дайте мне пять минут. Всего пять минут. Прежде чем наденете наручники.

— Этого не будет, — отрезала я. — Вы не получите доступ к подозреваемому.

— Жаль, — сказал он. — Очень жаль.

Саша вернулся с альбомом и цветными карандашами, уселся на пол и начал рисовать. Мы ждали, глядя, как на бумаге появляется поляна, пень, деревья, маленькая фигурка мальчика и большая тень за деревьями. И красная точка на пне. Роза.

— Вот, — он протянул рисунок мне. — Это все, что я помню.

Я взяла листок. Детский рисунок — кривоватые деревья, желтое солнце в углу, черная фигура в капюшоне и красный цветок. Улика, нарисованная цветными карандашами.

— Спасибо, Саша, — сказала я. — Ты очень помог.

— Я знаю, — он кивнул. — Вы меня вызовете в суд? Я могу дать показания. Я умею.

— Посмотрим, — Воронов взъерошил ему волосы, и мальчик довольно зажмурился.

Мы вышли из дома в промозглый декабрьский день. На крыльце я остановилась и посмотрела на рисунок в моих руках. Поляна. Тень. Роза.

— Он общался с ними, — тихо сказала я. — Через ребенка. Целый год. Розы — это же символ, Серёж. Вишневые розы, как волосы Таи. Он оставлял их для нее, а Саша приносил их домой. Это... это послание.

— Послание, которое никто не понял, — кивнул Воронов. — Кроме нас. Теперь. И теперь мы знаем, что убийца знает не только расположение камер. Он знает ребенка. Знает, где тот играет. Знает его привычки. Это не просто наблюдатель, Тань. Это кто-то, кто был рядом. Близко.

— Кто? — спросила я.

— Пока не знаю. Но я узнаю.

Мы сели в машину. Я бережно убрала рисунок в папку и посмотрела на дом в зеркало заднего вида. Там, внутри, мужчина обнимал своего сына, а где-то на втором этаже женщина с вишневыми волосами писала книгу про розы, которые врут. И никто из них не знал, что целый год убийца оставлял им послания. Цветами. На могилах.

— Серёж, — сказала я, когда мы выехали на трассу.

— М?

— Ты все еще думаешь, что это Лев?

Он долго молчал.

— Не знаю, Тань. Уже ничего не знаю. Но я знаю одно: этот ублюдок где-то рядом. И он не остановится.

Я кивнула и закрыла глаза. Впереди был долгий день, полный допросов, анализов и попыток сложить пазл, в котором каждый новый кусочек делал картину еще более пугающей.

Глава 13. Теплая, или Ночь, когда опоздали на десять минут

Телефон зазвонил в два часа ночи.

Я спала — впервые за последнюю неделю мне удалось провалиться в глубокий, почти наркотический сон без сновидений. И этот звонок вырвал меня из него, как рыбу из воды — резко, грубо, без предупреждения. Рука нашарила телефон на тумбочке, глаза отказывались фокусироваться на экране. Воронов. Конечно, Воронов. Кто еще может звонить в два часа ночи?

— Алло? — мой голос был хриплым, сонным, чужим.

— Тань. — Его голос звучал странно. Напряженно. И одновременно... виновато? — Я, кажется, идиот. Но я кого-то видел.

Я села в кровати, мгновенно просыпаясь. Холодок пробежал по спине, хотя в комнате было тепло. Что-то в его интонации — что-то, чего я не слышала никогда за десять лет, — заставило мое сердце биться быстрее.

— Что? Где ты?

— Я сейчас на поляне. За домом Полянских. — Он говорил шепотом, быстро, сбивчиво. — Хотел посмотреть видимость окон ночью. Понимаешь? Мы же говорили про то, что убийца смотрит на окна. Я хотел проверить, как это выглядит в темноте. И я пошел на поляну. И увидел его. У пня. А потом он исчез. И я не знаю, где он сейчас. И возможно, он за мной наблюдает.

Меня как будто ледяной водой окатили.

— Уходи оттуда! — я уже не говорила, я кричала, вскакивая с кровати и пытаясь одновременно натянуть джинсы и не выронить телефон. — Живо! В дом иди! К Полянскому стучись! Под камеры, где тебя будет видно! Где тебя никто не прикончит, Воронов, ты слышишь меня?!

— Кстати, это не Полянский. — Его голос вдруг стал почти будничным, и от этого контраста мне стало еще страшнее. — Я видел его в окно спальни. С Таей. Они... ну, ты понимаешь. Там кто-то другой. Так что мы с тобой зря его подозревали. Он просто социопат, но не убийца. Я был неправ.

— Ты идешь?! — я уже зашнуровывала ботинки, прижимая телефон плечом к уху. — Серёжа, ты идешь к дому?!

— Да, иду я, иду. — Пауза. Шаги. Его дыхание — частое, но контролируемое. Он не паниковал. Он был в режиме опера. Но я слышала в его голосе что-то еще. Страх? Нет. Злость. На самого себя. — Бля...

— Сергей?!

Тишина. Долгая. Мучительная. Я замерла посреди комнаты, ботинок в одной руке, телефон в другой, сердце колотится где-то в горле.

— Вызывай наряд, — сказал он наконец, и голос его изменился. Стал глухим. Тяжелым. Мертвым. — Тут труп.

— Что? — У меня подкосились ноги. Я опустилась на край кровати. — Какой труп?

— Женщина. Под пнем. Я в темноте не заметил. Подошел ближе, хотел посмотреть, куда он ушел. А она там. Задушена. Теплая еще.