Жакаранда - Фай Гаэль - Страница 7

– Великолепный французский, Клод! – воскликнула мама.

– Лучше, чем в иезуитской школе, ему нигде не учат, – уточнила бабушка. – Дисциплина там хорошая.

Перед ужином бабушка попросила всех взяться за руки, чтобы прочесть молитву и поблагодарить Господа, который соединил нас после стольких лет. Затем мы приступили к блюду, состоявшему из риса, красной фасоли, ферментированного сливочного масла и томатно-говяжьей подливки. Из-за воспоминаний об отхожем месте в глубине двора аппетит у меня пропал, но Бабуля каждые две минуты повторяла: “Кушайте, кушайте”, глядя на меня с несколько обременительной нежностью, которой удостаивался я один. Мама, бабушка и Клод говорили на киньяруанда о чём-то непонятном, то и дело прерываясь на долгое тяжёлое молчание. В этот вечер семейного воссоединения время, казалось, замерло – ни радости, ни смеха, только монотонный бубнеж. Я с трудом подавлял неуместную зевоту. Стемнело каких-то пару часов назад, но из-за полумрака и неспешных разговоров казалось, что уже очень поздно. Заметив, что я устал, мать предложила мне пойти спать.

Спальня – комната Клода – оказалась по-спартански узкой, с простой кроватью и холщовыми мешками на полу, в которых хранилась одежда. Я лёг на продавленный в середине поролоновый матрас и тут же уснул, сражённый усталостью и впечатлениями за день. Где-то посреди ночи я почувствовал, что Клод подлёг ко мне. Из-за формы матраса мы оказались притиснуты вплотную, в неловкой для молодых людей нашего возраста близости. Он жарко дышал мне в лицо. Я отвернул голову к стене. Теперь я не спал, но пошевелиться не решался. Из-за жары, комаров и тесноты в этой неудобной кровати было уже не заснуть.

Всю долгую ночь я спрашивал себя, что я здесь забыл. То, что я находился в этом месте, казалось чем-то нереальным, настолько странным, что это больше походило на сон. Я чувствовал себя в прямом смысле инородным, что было одновременно ужасно и волнующе, мне хотелось бежать из страха перед неизвестностью и остаться исследовать этот новый мир. С первыми лучами зари, когда из мечети неподалёку донёсся азан, моё тело наконец расслабилось и я почувствовал, как ко мне возвращается сон.

Наверное, я спал слишком долго, потому что, когда проснулся, в доме никого не было и только Жозефина подметала двор. Я думал принять душ, но, когда она поставила мне пластмассовый таз с тёплой водой у дверей нужника, я понял, что это отвратительное место служит заодно и ванной комнатой. Это было выше моих сил – набрав воздуха, я заглянул туда, только чтобы опорожнить мочевой пузырь, после чего кое-как умыл лицо над раковиной во дворе и влез во вчерашнюю одежду. Затем я опять улёгся на кровать, чтобы полистать мангу с плеером в ушах. Ближе к полудню вернулся Клод и протянул мне записку от матери: “Милан, не хотела тебя будить. Я съезжу на день в Бутаре за парой документов. До вечера. Мама”.

– Что такое Бутаре?

– Город на юге. Твоя мать из тех краёв.

– А-а…

– Чем занят?

– Ничем. Ты не знаешь, где можно обменять деньги? У меня есть немного французских франков.

– Так… Обувайся, пойдёшь со мной. У меня как раз пара дел на районе.

Я спрыгнул с кровати, надел кеды, сунул в правый носок несколько купюр, и мы вышли в полуденное солнце. Стоял сухой сезон, и я щурил глаза от ослепительной белизны. Кругом было много людей, машин, и всюду – красная летучая пыль, от которой першило в горле. Мы шли по длинному проспекту без тротуаров. Я старался следить за открытыми люками, глубокими канавами с нечистотами, машинами и микроавтобусами, которые проносились совсем рядом, непрерывно сигналя. Когда мы подошли к аптеке, Клод сказал ждать его снаружи. Ко мне тут же приблизился грязный босой ребёнок в лохмотьях, с коростами на лысой голове, который вёл за собой слепого старика с гноящимися глазами и почти без зубов – они просили милостыню. Ребёнок упорно направлял руку старика, чтобы тот коснулся моего локтя. И твердил по кругу: “Дайте денег, дайте денег”. Прохожие останавливались и с любопытством наблюдали за сценой. Я повторял “нет”, но ребёнок настаивал, а старик меня не отпускал. Мне стало не по себе; нас уже обступила небольшая толпа, все смеялись и обсуждали происходящее. Я уже думал про пару купюр в носке, но доставать их под столькими взглядами было нельзя. Клод, выйдя из аптеки, тут же уверенно отогнал нищих, положив зрелищу конец, и мы двинулись дальше. Где бы мы ни шли, все открыто разглядывали меня, оборачивались, провожали глазами, даже когда я был уже далеко, прерывали разговоры и бесстрастно – без видимой злобы, но и без радушия – мерили пристальным и часто удивлённым взглядом. Меня это угнетало и сбивало с толку.

– Почему все на меня смотрят?

– Чего?

– Да глянь, все на меня пялятся, стрёмно как-то! Зачем?

– А… Так это потому, что ты белый.

– Белый? Ничего подобного. Я насколько белый, настолько и чёрный.

– Ты о чём вообще? Ты – белый. Белейший. Как, кстати, и твоя мать. Она из побелевших темнокожих.

– Бред какой-то… Моя мать одного с тобой цвета.

– На твою мать только глянешь – как она ходит, как держится, как одевается, – и сразу понятно, что она белая. Как и ты – этого не спрячешь. Нужно просто принять, обижаться тут не на что.

– Я и не обижаюсь. Просто говорю, что я метис.

– Кто?

– Метис.

– А, метис, ну-ну… Забудь. Ты музунгу. Белый как снег, и точка. Метис – такого не бывает.

С широкой асфальтированной дороги мы свернули на грунтовую и углубились в ещё более густонаселённый район, где бетонные и саманные домишки с крышами из профлиста жались друг к другу кучками. Миновав десяток ларьков, торгующих батарейками, солью, напитками и туалетной бумагой, несколько парикмахерских, мясную лавку, пару хозяйственных магазинов и автомастерскую, где пол насквозь пропитался моторным маслом, мы оказались перед небольшим домом, который ничем не выделялся, кроме выходящей на улицу террасы за толстой решёткой. Когда мы вошли, Клод послал какого-то мальчишку за “Дедой”.

– Этот мужик, Деда, обменяет деньги. Можешь ему доверять.

Подошёл мужчина, из одежды на нём было только обёрнутое вокруг бёдер полотенце. Из-за сонного взгляда и следов от подушки на щеке я подумал, что мы подняли его посреди сиесты. После пары реплик, отдалённо напоминавших переговоры, этот человек вышел и вернулся с калькулятором и прозрачным пакетом, набитым руандийскими франками. Он быстро и с силой настучал что-то на больших кнопках, потом показал мне на экране число с множеством нулей. Я, не имея ни малейшего представления о курсе, кивнул, решив довериться словам Клода. Покончив со сделкой, я вышел от Деды с раздутым от банкнот большим почтовым конвертом. Клод сказал быть осторожнее и спрятать его под футболку. Мы немного прошли по улице, где Клод, словно местный депутат, здоровался с каждым, и свернули в грязный, пропахший мочой проулок, похожий на длинный коридор со стенами, покрытыми штукатуркой с подмешанным в неё битым бутылочным стеклом. Проход вывел нас в широкий двор, окружённый домишками в плачевном состоянии. Росшее посреди двора авокадо немного скрашивало общую убогость лачуг с облупленной краской на стенах. Из каждого закутка трещало радио, и толпа ребят обоих полов, от восьми до двадцати лет, удивлённо меня разглядывала. Сам двор был завален всем подряд и представлял собой невообразимую свалку запчастей, двигателей, рам, грузовых покрышек, груд металлолома, холодильников, полусгнивших досок, ломаных стульев, жёлтых канистр и пластиковых тентов с логотипом ООН. Как будто ураган прошёлся по барахолке. Малыши сидели на земле и мастерили машинки из проволоки, резинок и бутылочных пробок, те, что постарше, забравшись на крышу, пытались запустить воздушного змея из пакетов. В углу подростки с голыми торсами качались, используя гантели из жестянок с залитым внутрь цементом, другие лежали на циновках в тени дерева и дремали или нюхали клей. Я прошёл за Клодом в одну из лачуг. Первые секунды я привыкал к темноте и затхлому запаху. Потом кто-то кашлянул, и на убогом матрасе у стены я заметил человека лет двадцати с небольшим. Вокруг всё, от пола до потолка, было заставлено фантастическим количеством видеокассет, дисков, а главное – книг. Человек сел, опершись на стену, и Клод протянул ему несколько лекарственных упаковок. Из-за впалых щёк, бритой головы, худобы и слегка уголовного вида незнакомец немного пугал. Слабо улыбнувшись, он указал нам на странно смотревшиеся тут табуретки. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и говорил он нарочито медленно, с растяжкой.