Колючие дела Рози и Адама - Баннен Меган - Страница 3

– А теперь нам еще нянчиться всю неделю, – сказал он. – Ты его видела вообще, этого Адама Ли? Он скучный, сил нет. Может, он тоже механизм?

– Не так он и ужасен.

– Нет, именно так. Просто кошмар. А теперь из-за тебя нам придется провести с ним кучу времени. Знаешь, кто ты после этого? Дубина.

– Знаю. Ты прав. Я… – Рози оборвала фразу на полуслове. – Кто я?

– Дубина.

– С чего это?

– Да ты просто дуб-дерево. Ну и вообще, ты посмотри на себя, болтаешься туда-сюда и колотишь по чему попало. Ду-би-на.

Рози посмотрела на него с искренним обожанием.

– Боже, я люблю тебя.

– Классное слово, да? – не удержался он от ухмылки.

– Ну, простишь меня?

– Прощу.

– И не бросишь?

– Не-а. От меня не отделаться.

Он потянулся через скамью своей баржи и ободряюще сжал колено Рози, обнажив татуировку в виде закупоренной бутылки на руке. В юности он чуть не лишился души, когда у него лопнул аппендикс. Храмовому послушнику пришлось прикрепить ее к телу чернилами.

– Мы же напарники, Ро-Фо. Я тебя не брошу.

Если бы. Рано или поздно он ее оставит. Оставит, как оставляли все, – на том берегу Мертвого Моря, в Чертогах Неведомого, и даже эта татуировка не сможет удержать душу в этом мире. Но эта проблема коснется будущей Рози. А сейчас она была счастлива и благодарна, что он рядом.

– Во сколько завтра похороны? – спросила она.

Дакерс помрачнел.

– В десять.

– Зедди тоже придет, да?

Зедди Бердсолл был бывшим другом Дакерса. Десять лет назад он уехал с острова Бушонг на работу в шикарном ресторане на Медоре. Домой приезжал редко, ненадолго, так что Дакерсу не составляло труда избегать его – до сих пор.

– Ага, придет, – сказал Дакерс с тем же мрачным смирением, с каким говорят: «Ну что ж, суну-ка я голову в эту петлю».

– Хочешь, пойду с тобой?

Он бросил на нее исполненный надежды взгляд.

– А можно?

– Это меньшее, что я могу сделать после сегодняшнего.

– Но я не хочу тебя стеснять. Обычно я бы умолял Харта и Мёрси составить мне компанию, но сейчас этот номер не пройдет. По понятным причинам.

Они с Хартом остались друзьями после того, как тот ушел из танрийских маршалов, несмотря на то что Харт был женат на сестре Зедди Бердсолла, Мёрси. Благодаря Дакерсу Рози тоже подружилась с Хартом и Мёрси.

– Серьезно, не парься, – сказала Рози. – Я пойду.

– Но ты же ненавидишь похороны.

– Все ненавидят похороны.

– Знаю, но… – Он помолчал, подбирая слова. – Ты ненавидишь их по своим особым Рози-причинам.

– Верно, но я люблю тебя сильнее, чем ненавижу похороны, так что я иду. Точка.

– Боги, спасибо тебе.

– Для этого друзья и нужны, Пэнни-Ди. Но давай проясним: ты там случайно не скучал по Зедди?

– Нет, конечно нет.

Она недоверчиво покосилась на него.

– Честно! Это было десять лет назад, да и я сам решил прекратить общение.

– А когда ты в последний раз выбирался куда-нибудь?

– Опять за свое?

– Опять за свое.

– Я хожу на свидания.

– Нечасто.

Дакерс фыркнул.

– Кто бы говорил. По пальцам одной руки могу пересчитать, с кем ты встречалась с тех пор, как мы стали напарниками. И под «встречалась» я имею в виду «сходила разок и решила: не, не то».

– Справедливо, но у меня, в отличие от тебя, впереди целая вечность, чтобы найти единственную настоящую любовь.

– Ой. Грубо.

– Я просто переживаю, что тебе завтра будет неприятно из-за этой встречи. – Она похлопала его по плечу.

– Все будет в порядке. Я же иду на эти похороны с шикарной спутницей, помнишь?

– Я буду самой аппетитной штучкой во всем храме.

Он покачал головой, улыбаясь.

– Боже, как же я тебя обожаю.

– И я тебя обожаю, красавчик.

Несмотря на то что Рози сегодня умерла, а Дакерс готовился к завтрашним похоронам, остаток пути домой они преодолели в прекрасном расположении духа.

Глава вторая

Рози бросила рюкзак на антикварный деревянный стул у двери в свою квартиру над бакалеей Уилнера – сиденье у этого стула было плетеное и порядком потертое – и зажгла в прихожей слабый свет. Матери не нравилось, когда Рози зажигала яркий свет в их квартирке на Седьмой улице в Мортоне, где из окон доносилась вечная какофония улиц: шлепанье ног эквимаров, грохот экипажей, игра уличных музыкантов и похабные выкрики пьяниц. «Только лампы, дорогая, иначе убьешь всю атмосферу», – говорила дочери Джослин Фокс и игриво дергала ее за медную косичку.

Рози берегла лампы матери как могла, но несколько десятков лет назад пришлось отказаться от них – они совсем не стыковались с современными газовыми трубами. Но в нынешней гостиной лампы были похожи по стилю: одна с расписным фарфоровым основанием, другая – кованая, на оба абажура наброшены шелковые шарфы с цветочным узором. Рози включила обе, и комнату залил мягкий неяркий свет.

Блюдце на алтаре у входной двери высохло, так что Рози подлила туда соленой воды, окунула пальцы и коснулась материнского ключа. Джослин – которая приучила дочь называть себя по имени, а не мамой, мамочкой или матерью – умерла сто двадцать два года назад, годовщина была в прошлом месяце, но Рози все равно скучала по ней. Она задавалась вопросом, притупится ли со временем чувство глубокой потери. И надеялась, что нет.

Отдав мертвым дань уважения, Рози принялась за то, что обычно делала, возвращаясь с работы, и в первую очередь сняла кошмарную униформу танрийских маршалов. Двадцать семь лет им позволяли одеваться на работу, как пожелается. В целях практичности обычно это были простые рубашки и комбинезоны в комплекте с прочными сапогами, но Рози ухитрялась выглядеть вполне прилично. Шляпы, шейные платки и сапоги добавляли стиля практичным нарядам. Но с тех пор, как Ассамблея Федерации островов Кадмус присвоила Танрии статус национального парка, приходилось носить униформу – рубашку цвета хаки с короткими рукавами, пошитую на мужчину, грубые штаны скучного оливкового цвета и позорную плоскую шляпу. Она ненавидела ее.

Не-на-ви-де-ла.

Ее друзья, Лю и Энни Эллис, которые работали в танрийском драконьем заповеднике, носили изумрудно-зеленые поло. Вообще-то Рози не очень любила поло, но зеленый ей хотя бы подходил. К сожалению, зеленые рубашки полагались маршалам из образовательного направления. Рози и Дакерса же определили в службу безопасности парка, а маршалы, работающие в службе безопасности, носили этот кошмар цвета хаки.

Единственным модным утешением, которое она позволяла себе – если не пыталась пройти в Танрию в каких-нибудь не столь позорных сапогах, – был факт, что никто не контролировал ее нижнее белье. А Рози Фокс знала толк в белье, как и ее мать до нее. Она вспоминала Джослин, сидящую боком в старом кресле в их набитой мебелью гостиной и с газетой в руках – ноги свисают с подлокотника, пеньюар в цветочек задирается, показывая кружевной край подъюбника и намек на чулки с подвязками. Во рту дымится сигарета, на бумаге отпечатался кружок сливовой помады. Если на ней фиолетовые атласные босоножки с ремешком – значит, собирается в театр. Если же пушистые туфельки на маленьком каблучке – значит, никуда вечером не пойдет, но, вероятно, ждет гостя.

«Гордись своим нижним бельем, – регулярно повторяла ей Джослин. – Дари своим бутончикам самое лучшее, розочка моя, и тогда ты вся уже не согласишься на меньшее».

До сих пор Рози не была до конца уверена в значении этих слов – особенно если учесть, что сама Джослин, когда дело касалось ее любовников, словно бы мирилась с худшим, – но благодаря материнскому наставлению всегда получала искреннее удовольствие от качественного нижнего белья.

Она стащила отвратительную униформу – по пути отметив кровавое пятно на воротнике – и прошла в спальню, где включила китчевую лампу-русалку, утопающую на прикроватном столике в фарфоровой морской пене, – лампу, которую она любила всей душой. Ненавистную одежду Рози запихнула с глаз долой в корзину для белья и, накинув поверх красивого розового бюстгальтера с кружевными чашечками в виде раковин и трусиков в пару шелковый халат с цветочным узором, набрала ванну. Пока набиралась вода, Рози поставила в гостиной на граммофон пластинку со щемящими балладами о неразделенной любви, чтобы музыка мягко просачивалась в ванную. Она зажгла две свечи, которые держала на бачке унитаза, и убавила газовый светильник до минимума. Создав настроение, она достала из шкафчика бутылку красного вина – дорогого, боги Пустоты, как же Рози нравилось обладать всеми деньгами мира, – и хрустальный бокал. Повесила халат на крючок на двери, сняла белье и аккуратно сложила его в сетчатый мешочек, чтобы позже постирать вручную. Не оставив на себе ничего, кроме родильного ключа на золотой цепочке на шее, она наконец погрузилась в воду и позволила лавандовым солям вытянуть из ее пор пыль Бушонга и вымыть из сердца переживание очередной смерти.