Катакомбы, колокола, костры - Рясов Анатолий Владимирович - Страница 2

Окаменевшие, растрескавшиеся насыпи были разбросаны по степи, как полуразрушенные обелиски на древнем, исчезающем кладбище. Когда-то трава не решалась подступаться к ним, но теперь низенькая, словно остриженная кривой косой зелень, прорастая сквозь россыпи высохшей глины, все увереннее покрывала рыжеватые пористые основания и, кто бы мог подумать, забиралась все выше. Тут же рядом держались сухие стебли и листья, он любил сжимать их пальцами и вслушиваться в жесткий хруст, особенно в треск тонких розоватых веточек, оставшихся от прошлогодних качимов. Как и шорох песка, пересыпаемого из одной ладони в другую, эта шершавая музыка говорила ему что-то, чего не слышали другие, выборматывала неизвестно что, сливаясь с неприметным рокотом, исходившим от земли. Может быть, растения пытались передать истинные, никем не искаженные заветы мертвых предков. Словно эти песчаные памятники и были когда-то возведены в зыбкую память о больше не существующих людях. Казалось, что если как следует всмотреться, то в узорах трещин можно даже разглядеть геральдические знаки, выгравированные имена или, по крайней мере, отдельные буквы. С этой памятью тоже что-то было не так, ведь ваятелями кособоких надгробий стали именно те, кто мечтал убить похороненных под ними. Да, какой-то странный, неразгаданный обычай или приговор велел им чтить память своих врагов. Так вот, эти легенды пересказывались песком и растениями – едва слышно, всегда какими-то обрывками, с бесконечными повторениями одних и тех же эпизодов, но при этом с неприметными отличиями и небольшими разночтениями, то вносившими в повествование путаницу, то, наоборот, облегчавшими понимание. Так или иначе, приходилось раз за разом вслушиваться в трескучие переливы, чтобы уловить связи между преданиями. Порой ветхие навершия обелисков осыпались с глухим, рыхлым шумом, словно добавляя свое веское слово к вышептанным притчам, и форма ярданга становилась еще более причудливой, напоминая уже не угрюмые обелиски, а изваяния мифических птиц, способных в любую минуту вырваться из песчаного плена, расправить крылья и навсегда покинуть эти проклятые места. Медно-рыжие, ветхие птицы, взмывающие над синевой травы2, – ничто не мешает вообразить их. Впрочем, нет, никуда бы они не улетели, а лишь вскорости распались бы на трепещущие песчинки, прямо в полете, смешавшись с пыльным туманом, в лучшем случае остались бы невидимыми небесными стражами, устало кружащими над бесцветным, удивительно однообразным, но все же несравненно прекрасным пейзажем – бесконечной равниной, уже не перебиваемой даже остовами карликовых гор. Да, теперь этих насыпей становилось все меньше, они оседали в землю, расточались на осколки, постепенно сдавались траве и насекомым, пересыпались из ладони в ладонь. Муравьи и жуки находили себе жилища в этих разветвлявшихся расщелинах, точь-в-точь как люди под сводами пещер. Суетливые существа, занятые своей едва слышной жизнью, – он любил наблюдать и за ними. Их шуршания таили настоящие открытия: например, еще в детстве он выяснил, что перелетавшие с места на место и переносившие какие-то небольшие трофеи пчелы закапывали свою добычу прямо в землю. Более того, их тоннель, судя по всему, уходил очень глубоко вниз: подлетая к потайному лазу, пчелы сперва оглядывались по сторонам и, скрываясь от невнятного преследования, с еле слышным, опрометчивым жужжанием исчезали в невидимом земляном дупле. Переселившимся в подземные гроты людям такое поведение показалось бы очень знакомым.

Еще ему нравилось смотреть, как первые отсверки отражаются в замутненной туманом воде, на все эти перемещающиеся вдали огоньки, ведь свет, как и насекомые, был здесь немногим, что двигалось. Рассвет почти никогда полностью не высветлял блеклого неба, а лишь немного разбавлял сумрачные тона, как светлая краска, смешиваясь с мутной водой, не делает ее прозрачнее, а затуманивает еще сильнее. Свет еле пробивался сквозь облака, но ближе к полудню лучам все-таки удавалось прорывать в серой вате небольшие бреши, и поверхность Нрику покрывалась переливающимися пятнами. А поскольку солнце никак иначе не проявляло себя в серо-синем (если принять этот почти наугад выбранный оттенок, ведь с равным успехом можно было бы сказать – в сизо-желтом) пейзаже, со стороны могло показаться, что тычинки света возникают не сверху, а проклевываются из-под ровности озерной воды, как будто кто-то бродит с факелом по дну, пытаясь отыскать выход. Может быть, один из утопших рыбаков. Вода слишком мглистая, и снизу толком не разглядишь, где начинается столь же бесцветное небо. Да, так он фантазировал в детстве, а теперь уже не мог отвязаться от той старой выдумки, по привычке поворачивал образ разными сторонами, словно намереваясь разглядеть что-то не совсем знакомое. Пожалуй, это даже удавалось, иначе зачем еще могло быть нужно такое упорство. Или силуэт утопленника тоже был одной из легенд, пересказанных гулом природы. Или это он сам сидел не в степи, а на дне гигантского озера.

Странное чувство: иногда хотелось ощутить какое-то резкое движение, дернуться всем телом, может быть, двинуться куда-то, но в ту же секунду ноги окаменевали, и он был не в силах даже повернуть голову, не то что встать, тем более сделать несколько шагов. Сухая травинка, еще минуту назад распростертая на расстоянии одного шага, теперь отдалялась куда-то в соседнюю галактику. Казалось, что, если он все же решится поднять руку, она так и повиснет в воздухе, как в воде, мгновенно исчерпав ложный импульс к движению. И потому не оставалось ничего, кроме как дальше вглядываться в степные цветы и кустарники и еще несколько невысоких деревьев, каким-то чудом выживших после всего случившегося с этой землей. После всего того, что уже плохо помнили или просто не хотели вспоминать люди. А растения нисколько не изменились с тех пор, как он смотрел на них в детстве, сохранили даже наклон стеблей и стволов, должно быть, почти такими же они были и в те времена, когда на них смотрел его прадед, словно природе было важнее, чем людям, сберечь воспоминания о прошлой жизни.

По утрам здесь было зябко и приходилось кутаться в старую накидку. Ночной туман скапливался в росу и повисал на травинках грузными, слегка подмороженными, словно обтянутыми тонкой пленкой каплями. Казалось, что сияющие поутру крупинки могли свешиваться так целую вечность, ведь ничто в стоячем воздухе этому не препятствовало. Изредка он раскачивал травинки и даже украдкой дул на них, и тогда эти прозрачные зернышки падали, разбивались на множество осколков и исчезали, чтобы назавтра испариться новым туманом. Иные срывались без всякой помощи, решительно смывая налет желтой пыли и оставляя на продолговатых листьях похожие на тонкую лыжню следы. Пока осколки сползали, он успевал заметить, как, совершая свой последний путь, роса пропитывается серой взвесью, которой здесь, словно пеплом исчезнувших людей, было покрыто все. Но нет, так было раньше, а с некоторых пор полосы от срывавшихся вниз капель перестали мгновенно зарастать новым прахом. Кто-то менее молчаливый и более целеустремленный наверняка сказал бы, что когда-нибудь она непременно будет смыта полностью. А он просто смотрел на эти оставленные росой рубцы. Стрекот цикад перебивался редкими паузами, но, пропадая с одной стороны, он всегда продолжался с противоположной.

Видите силуэт? Это Ичим сидит там вдали, прямо на земле. Ему двадцать три, и у него неважные отношения с отцом. Да, в наших краях родители с детьми не всегда ладят. Говорят, так бывало и раньше. Ничего не поделаешь. Яв (так зовут отца) считает, что сын пока еще не обрел сознательность, что он тратит жизнь впустую, что он беспечен и живет одним днем, что, если так будет продолжаться, из него получится никудышный воин, пусть воевать больше и не с кем, да и само употребление слова «воин» давно вызывает вопросы. А Ичим, он так упрям, что даже не вступает в пререкания, не возражает против этих мало на чем основанных, по большому счету ошибочных, но вполне привычных обвинений. Конечно, ему не кажутся сколько-нибудь точными слова «впустую» и тем более «воин» (как и многие другие), но он знает, что, если начнет спорить, Яв все равно будет слышать лишь себя. Ведь он по-настоящему внимателен только к своим речам и к их эху. А когда у него заканчиваются аргументы, Яв начинает кричать. Но это не значит, что он бессердечен. Нет, просто его чувства проявляются только так, превращаясь в россыпь банальностей или выплескиваясь в неуправляемый гнев. Увы, тут ничего не изменишь. К тому же Яв стремительно стареет, и оттого его крик выглядит не гневным, а болезненным, он похож на последний (и негодный) крюк, которым обреченный пытается зацепиться за уносящийся прочь мир. Детям часто кажется, что, когда они сами станут родителями, все будет иначе и они без труда смогут избежать повторения столь нелепых ошибок. Но люди куда больше похожи на деревья, чем принято думать. Они чуточку перемещаются с места на место, лишь если их валит ветер. Движение им только мерещится. Но не стоит спешить с сетованиями по поводу этой укорененности. Ичим тоже не считает ее проклятием. Почему? Нет, не буду торопиться с объяснениями. Это как поспешить с ответом на вопрос, о чем ты сейчас думаешь. В такой момент мысль – как правило, и так не до конца отчетливая – всегда норовит ускользнуть именно из-за бесцеремонности спрашивающего.