"Зарубежный детектив 2026-17". Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Даль Арне - Страница 267

Гуннар Нюберг обработал машину, как профессиональный хоккеист.

Он обрушился всей массой своего гигантского тела на ее левый борт. Его развернуло и отбросило лицом на асфальт.

Боль пришла потом, когда он увидел, как машина врезается в фонарный столб в десятке метров впереди. Поле зрения начало резко сужаться.

Он видел, как Арто Сёдерстедт бежит с пистолетом в руке к автомобилю, вытаскивает из него водителя, волочит его через дорогу. Последнее, что он успел заметить, прежде чем все погрузилось в огненное море, это окровавленное лицо Александра Брюсова.

«Наверное, сегодня время умирать», — подумал Гуннар Нюберг, и мир вокруг него исчез.

Глава 27

Ему так нужна музыка! Это единственное, о чем он думает. Вот здесь чувствительные пальцы должны были бы начать свой осторожный неуверенный променад. Он сидит совершенно неподвижно на диване в гостиной, воображая, будто слушает музыку. Вот здесь должен был вступить саксофон. Убитый не танцует своего танца смерти, он лежит на полу с двумя пулями в голове. Это всего лишь кусок мертвой плоти — и ничего больше. Вот и еще один труп.

Он безрадостно вычеркивает очередное имя в своем мысленном списке.

Искусство переродилось в ремесло, миссия — в экзекуцию. Все, что осталось, это неумолимый и неотвратимый список.

«Мне так нужна музыка!» — думает он, берет со столика пистолет и исчезает через балкон.

В стене остаются две пули казахстанского производства.

Глава 28

Была ночь, и они сидели, устроившись кто как, в гостиничном номере Йельма в центре Вэксшё. У каждого в руке было фото Йорана Андерсона, три карточки, которые они взяли у Лены Лундберг. Черстин Хольм полулежала на кровати. Она держала в руках групповой снимок служащих банка Альготсмола, сделанный в 1992 году. Все четверо стояли у главного входа в банк и приветливо улыбались. Это была рекламная фотография. В первом ряду стояли Лисбет Хеед и молодая женщина, Мия Линдстрём, во втором ряду — Альберт Юзефсон и Йоран Андерсон. Йоран Андерсон — высокий, голубоглазый блондин — был одет в хороший костюм. Одна его рука лежала на плече Лисбет Хеед, он широко улыбался, показывая белые зубы. Успел уже их себе вставить. В Андерсоне не было ничего особенного. Один из сотен похожих друг на друга шведских банковских служащих.

— Он всегда очень внимательно относился к своей работе, — рассказывала Лена Лундберг на четком, тягучем смоландском диалекте, почти не отрывая взгляда от своей чашки с кофе. — Можно сказать, он был настоящий педант. Ни одного дня на больничном, кроме того несчастного случая. Истинная находка для банка.

На стене позади нее висела небольшая вышитая картина в рамочке с изящной надписью «Мой дом — моя крепость».

Лена Лундберг сложила руки на животе, который уже начал немного округляться.

— Можно ли сказать, что он жил ради своей работы? — спросила Черстин Хольм. — Что он воспринимал службу как часть своей жизни?

— Да, думаю, можно. Он жил ради банка. И ради меня, — осторожно добавила она. — Он жил бы и ради нашего ребенка.

— Он и сейчас все еще может жить ради него, — сказала Черстин Хольм, сама не смея поверить своим словам.

Хорхе Чавес сидел на краю кровати возле ее ног. В его руке была фотография очень сосредоточенного Йорана Андерсона. Он занес дротик, собираясь метнуть его. В крайне сосредоточенном взгляде — невероятная, ледяная целеустремленность. «3/12 1993», — было написано синими чернилами на обороте.

На стене между вышитыми картинами красовалась мишень для дартса и три дротика. Чавес подошел к мишени и выдернул один дротик. Он с восхищением разглядывал его причудливую форму с необычно длинным острием.

— Разве дротики для дартса выглядят вот так? — спросил он.

Лена Лундберг посмотрела на него своими печальными зелеными глазами. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла ответить.

— Он делал их на заказ в одной стокгольмской фирме. Кажется, она называется «Луки и стрелы». В Старом городе. Дротик должен быть длиной точно тридцать сантиметров, из которых половина — острие, а половина — оперение. Он много экспериментировал с центром тяжести, выбирая дротик, который подходит именно ему, и идеальной оказалась как раз такая форма острия. Хотя, конечно, она выглядит довольно странно.

— Он был членом какого-нибудь клуба? — спросил Чавес, взвешивая дротик в руке, чтобы определить, где у него центр тяжести.

— Да, он ходил в городской клуб Вэксшё. Именно там он провел весь вечер того самого дня, о котором вы говорили, дня, когда его избили. Он установил какой-то рекорд и, когда клуб закрылся, не захотел прерываться, вот и пошел в тот ресторан, чтобы продолжить тренировку. Вообще-то у него не было привычки ходить в рестораны.

— А вы играли с ним в дартс? — спросил Чавес и бросил дротик в мишень. Дротик не воткнулся, упал на пол и проделал в паркете дырку. — Простите, — извинился Хорхе, вытащил дротик и внимательно осмотрел маленькую ехидную дырочку.

Все это, казалось бы, не имело отношения к делу.

— Да, иногда мы играли, — ответила Лена Лундберг, не удостоив неловкого Чавеса даже взглядом. — Забавы ради. Хотя забавного в этом было мало. Он всегда давал мне некоторую фору, но потом обязательно обставлял меня. Он стремился выиграть. Ну, вы знаете, раунд начинается с 501 очка и затем идет к нулю. В конце нужно сделать «выход», так это называется, последним броском нужно попасть в удвоение соответствующего сектора, чтобы счет свелся ровно к нулю, ни больше ни меньше. Выход и круглый ноль — это главные правила игры в 501.

Пауль Йельм сидел, развалившись в кресле гостиничного номера, и пристально рассматривал третью фотографию. Это был самый свежий снимок Йорана Андерсона, сделанный всего за две недели до инцидента в банке. Он положил руку на плечо Лены Лундстрем и широко улыбается. Они стоят среди снегопада возле своего дома, а рядом с ними — маленький, вылепленный ими из снега фонарик со стеариновой свечкой внутри. У Йорана красные щеки, он выглядит здоровым и счастливым. Хотя в его ярко-голубых глазах прячется какая-то тень.

Йельм сразу узнал ее.

Тихая детская робость.

— А он не знал, что вы беременны? — спросил Йельм.

Лена Лундберг снова опустила глаза вниз и ответила:

— Я как раз собиралсь сказать ему. Но он был просто сам не свой после увольнения. Официальное уведомление пришло по почте из Стокголььма в простом коричневом конверте. И даже его непосредственный начальник Альберт Юзефсон ничего об этом не знал. Когда он открыл конверт, что-то умерло внутри него, я увидела это в его глазах. Может быть, именно тогда я поняла, что потеряла его.

— И у вас не было никаких контактов с ним с тех пор, как он исчез?

— Утром пятнадцатого февраля… — медленно проговорила Лена, как будто листая календарь. — Нет, никаких. Я не знаю, где он и что делает.

Внезапно Лена посмотрела прямо Йельму в глаза. Он отвел взгляд.

— А что он собственно натворил?

— Возможно, ничего, — ответил Йельм и почувствовал, что ему стало не по себе.

Хорхе Чавес поднялся с кровати, потянулся и собрал фотографии. Затем спросил раздумчиво:

— Может быть, стоит все-таки уведомить Хультина?

— Пускай посидят еще одну ночь у ловиседальцев, — сухо ответил Йельм. — Там им хотя бы ничего не угрожает.

— К тому же мы должны подождать, пока наш так называемый коллега сделает свой рисунок, — зевнула Черстин Хольм.

— Из-за него застопорилось все расследование, — сказал Хорхе Чавес и через секунду добавил: — Нет, слушайте, с меня на сегодня хватит. Ну и денек у нас был! Конечно, с некоторым горьким привкусом…

Он положил фотографии на прикроватный столик Йельма и вышел из номера, широко зевая.

Черстин осталась лежать, уставшая и невероятно… эротичная, так подумалось Йельму. Он все еще сомневался, что та ночь в гостинице была на самом деле.

— Ты разбираешься в астрологии? — неожиданно просил он.