"Зарубежный детектив 2026-17". Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Даль Арне - Страница 169

— Теперь у нас есть доказательства того, что преступник в Швеции, — сказал Хультин. — Пока мы не были в этом уверены, мы не могли тратить деньги налогоплательщиков на поездку в Америку. Теперь другое дело. У нас есть за что зацепиться и что предложить ФБР. Завтра я пойду к Мёрнеру и попытаюсь получить разрешение на командирование двоих из вас в Америку. Поедет тот, кто лучше всех знаком с материалом… Черстин и тот, кто, хм… — тут Хультин промычал что-то нечленораздельное и искоса посмотрел на Йельма: — кто может действовать.

Йельм вздрогнул. Расследование наконец стало набирать ход, а он, несмотря на все усилия, пребывал в тяжелом и подавленном настроении. Давала о себе знать ночь, проведенная в пустом доме рядом с изуродованным, разложившимся трупом, и мысли о сыне, который оказался наркоманом. На этом фоне сообщение о поездке в Америку в компании не с кем-нибудь, а именно с Черстин, стало последней каплей.

— Лагнмюр точит на тебя зуб, — сказал Хультин бесстрастно. — Лучше на время исчезнуть.

— Мне ехать в США? — непонимающе произнес Йельм. — А при чем тут Лагнмюр?

— Сванте Эрнстссон попытался тебя прикрыть, но Лагнмюр стоит на своем. Думаю, дело не в том, что потеряно хорошее место для слежки, просто ты ему не понравился. Так что поезжай в Америку. Расскажи Ларнеру про наши подозрения насчет КГБ. Это наверняка будет иметь успех.

— Я не могу ехать в Америку, — возразил Йельм растерянно. — Вся работа здесь, а я там…

— Ладно, посмотрим, — не стал спорить Хультин. — Но на всякий случай достань из чулана дедушкин чемодан. Итак, предварительное разделение обязанностей выглядит следующим образом: Пауль и Черстин едут в Америку, Хорхе занимается Гальяно, Гуннар работает с “Линк коуп”, Вигго берет на себя Джона Доу, Арто выясняет все про Линдбергера и МИД. Есть вопросы?

Вопросов не было. Чувствовалось, что время уже позднее.

— И еще одно, — устало произнес Хультин. — Средства массовой информации скоро обо всем узнают. И тогда нам мало не покажется. Можно сказать, что мы на пороге новых общественных катаклизмов. Газетчики будут надрываться в поисках сенсации, в обществе начнется истерия. По всей Швеции примутся ставить на двери дополнительные замки, вооружаться легально и нелегально, обращаться к помощи охранных предприятий, которые будут стремительно богатеть. До сих пор американские серийные убийцы казались чем-то экзотическим. Но теперь шквал всеобщей подозрительности развеет остатки невинности нашего общества. Все будут ходить и оглядываться.

Хультин облокотился на кафедру.

— Дьявол гуляет на свободе, дамы и господа. И что бы мы ни делали — даже если мы его поймаем, — нам не удастся исправить то зло, которое он причинит.

18

Взяв напрокат в полицейском участке зонтик, весь испещренный штампами полиции, Пауль Йельм шел по ночному Стокгольму. Дождь немного утих. Но угольно-темные небеса по-прежнему наводили на мысль о грядущем потопе.

Что стало со Швецией? В этой маленькой северной крестьянской стране массовые народные движения когда-то заложили основу истинно народной демократии, которая, несмотря на внутренние проблемы и сложности, выжила и вышла из кошмара второй мировой войны, имея фантастическое преимущество перед своими европейскими соседями, а также средства для того, чтобы считаться совестью мирового сообщества. Но прошло время, и другие государства, более мобильные, догнали Швецию; она перестала быть страной с самым высоким в мире уровнем жизни, и совестью мирового сообщества тоже быть перестала. Странный наивный детерминизм и уверенность, что все образуется, привели к тому, что Швеция больше, чем какая-либо другая страна, в восьмидесятые годы доверилась иностранному капиталу и предоставила ему простор для действий. Неизбежный кризис был всего лишь продолжением повсеместных целенаправленных мер по ликвидации политического регулирования в угоду капризам высокотехнологичного капитала. Пострадали все. Кроме компании. Страна неумолимо катилась к пропасти банкротства, а крупные предприятия увеличивали свои прибыли. Расплачиваться пришлось простым гражданам, больницам, детским садам и домам престарелых, школам и университетам, культурным учреждениям — словом тем, кто работает на будущее. Любая попытка заставить предприятия раскошелиться и взять на себя хотя бы часть расходов по исправлению той ситуации, которую они сами же создали, разбивалась об их угрозы покинуть страну. Весь народ заставили в унисон думать о деньгах. Переполнившись мыслями о деньгах, шведская душа лопнула и разлетелась на части, уцелели только маленькие кусочки, не способные ни на что, кроме лотерей, тотализаторов и дурацких телевизионных шоу. Любовь заменили мыльные оперы и порнуха по локальному телевидению, тоску по духовности удовлетворили состряпанные на скорую руку идеи о новой эре, в эфире играет сплошь попса, средства массовой информации установили монополию на язык и сами себя объявили нормой, реклама присвоила чувства и направляет их на объекты по своему усмотрению, потребление наркотиков катастрофически растет. Девяностые годы — время, когда капитал впервые опробовал необходимые ему в будущем методы контроля над бесчисленными ордами безработных людей. Чтобы они не бунтовали, их усыпили развлечениями, легкими наркотиками, этническими конфликтами, которые дают выход раздражению и направляют его в другое русло, генными манипуляциями, которые в будущем позволят сократить затраты на уход за пожилыми людьми. И в довершение всего — постоянная зацикленность человека на своем ежемесячном финансовом балансе. Разве этого не достаточно, чтобы уничтожить тысячелетиями взращиваемую человеческую душу? Неужели еще остались места, где свободная, критическая, творческая мысль пытается расцвести, несмотря на запреты и помехи?

“Убийства грандов” были реакцией на происходящее, но реакцией адресной. Слепого циничного насилия, которое рождается от отчаяния и не щадит никого, тогда еще в стране не было. Но скоро будет. Скоро все изменится, и это не удивительно. Подражая кумиру, сложно оставаться критичным, импортируя целую культуру, рискуешь получить и ее недостатки, раньше или позже.

Сквозь плотную стену дождя светились окна домов, спланированных и построенных так, чтобы окончательно унизить человеческое достоинство. Пауль Йельм остановился, сложил зонт с иллюзорными символами органов правопорядка, и тут же на него обрушились воды потопа. Кто ты такой, чтобы бросать первый камень?

Он плотно сжал веки. Неужели правда, что от той простой морали, которая в обществе никогда не выпячивалась, но всегда была и всегда стремилась к добру, не осталось и следа? Поступай с другими так, как хочешь, чтобы другие вели себя по отношению к тебе.

Йельм собирался перед уходом домой выписать на себя служебную машину. Но оказалось, что ему нужно ехать в командировку, и машина пока не понадобится. Поэтому от метро он, как обычно, шел пешком. Он шел все быстрее. Потом побежал. Йельм бежал под проливным дождем, держа зонтик под мышкой. Бежал до тех пор, пока усталость не вытеснила из души весь сор. Вот, наконец, и его подъезд. Слегка пошатываясь, Йельм вошел в прихожую, с беспокойством отметив невесть откуда взявшуюся одышку. Было темно, часы показывали четверть двенадцатого. Из гостиной пробивался слабый свет, но он, как ни странно, шел не от телевизора, а как будто от неяркого маленького языка пламени. Йельм остановился в прихожей, дождался, пока восстановится дыхание, снял куртку, повесил ее на заваленную вещами вешалку. И прошел в гостиную.

Сын ждал его. Никакого телевизора, никаких комиксов, никакой приставки. Только Дан и маленькая свечка.

Пауль долго тер мокрые глаза, прежде чем наконец решился встретиться взглядом с сыном. Но и тогда это ему не удалось. Дан упорно смотрел в стол, перед ним в прозрачном подсвечнике горела маленькая круглая свеча.

Не говоря ни слова, Пауль подошел к нему и сел рядом на диван.

Так они сидели в полной тишине. Никто из них не знал, как начать. Никто не начинал первым.