Патриот. Смута. Том 17 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 40

— Ян Петр. Вот ты мне скажи. А как так вышло, что все вы знали, что самозванец, это самозванец. Не вы же ему служили, а он вам. А говоришь, Трубецкой. Он там за главного был.

Шляхтич вздохнул, задумался.

— Тут понимаешь какое дело, государь московский. Тут же сложно. — Ясновельможный подбирал аккуратно слова. — У тебя, я вижу, все. Да не совру, прямо все слова твоего ждут. Оно через воевод, полковников к сотникам идет, а потом к людям обычным, служилым. Структура. Слово мудрое. — Он руку поднял, показал ладонью выше своей головы и начал опускать. — Сверху вниз и никто не усомнится в том, что ты, именно ты там, сверху. Поэтому и царь. Государь московский. — Склонил голову в легком поклоне шляхтич. — А там иначе. Но…

— Ты расскажи, я понять хочу, может и про это Рес-публицию чего пойму получше.

Он вздохнул устало. Явно хотелось ему узнать что-то иное. О Лисовском, о его людях. Но меня интересовал вопрос построения системы управления тушинского лагеря. Как внутри все это жило, если вертикали власти и подчинения нет. Оно и в мое время очень сложно представить структуру, где нет четкой системы подчинения и управления, а в это время, к тому же в Смуту, такое судя по сему и привело к полному краху лагеря.

— Да что рассказывать. — Он вздохнул. — Говорил я, вроде как с тобой об этом. Или… Да как-то уже и не припомню. Так вот. Кем был первый Деметриус, что в Москву пришел и сел царствовать по выбору Земского Собора, того я не знаю. Думаю, никто не знает. Сейчас. Может, конечно, кто где еще живой есть, кто все это затеял с ним. С первым. Но… То я не ведаю. — Он перевел дыхание. — А потом, как убил его Шуйский и сверг, получилось что?

— Что?

— Много недовольных. Наш брат, литовец и поляк. Те, кто из Речи Посполитой выехали, получается за просто так жизнью рисковали. Кровь — то мы проливали, собратьев теряли, да еще и резня в Москве была страшная. Наших там побили немало. Злобы накопилось. Ой много ее скопилось — то. Значит что? Нужен повод для мести. Так?

— Выходит так.

— Казаки. Они вообще как у коня пятое копыто. Они — то, насколько я понимаю, рассчитывали в массе своей на какие-то изменения, на включение своих вольниц в сферу влияния Московии, на уступки со стороны бояр и дворян. И что получили?

— Что? — В целом-то я знал ответ, но мне было нужно понять, что мыслит по этому поводу сам Сапега.

— Да, как у вас московитов говорят… — Он выругался очень хитроумно, матом. — А по-простому. Ни-чер-та.

— Выходит так.

— Ну а дальше бояре и дворяне. Вот сам посуди. Есть какой-то человек. Шуйский. Он такой же как мы все, славный рыцарь, ну может побогаче, скажем как Радзивиллы у нас в Речи Посполитой. Но, не то чтобы прямо таки сильно побогаче. — Подкрутил ус. — Мы то, скажем Сапеги, тоже кой чего стоим, и власти и денег у нас немало. Но! Он берет, убивает избранного короля, царя по вашему, и не призывает выбирать нового. Нет! А говорит, все! Я царь! И как на это другие паны рыцари ответят?

— Не хорошо? Не по закону и не по правде?

— То -то. А еще есть поместное дворянство, есть северные земли. И каждый городок чего-то, да и хочет. С кем-то этот Шуйский ваш договорился. Видимо по большей части с теми, кто близ Москвы сидит. А потом еще со шведами, как я ситуацию вижу. Но, не учел, что Москва это не вся Московия…

Я рассмеялся, а он смотрел на меня удивленно, ждал. Фраза «Москва не Россия» из уст шляхтича, хоть и в измененном виде, звучала весьма интересно.

— Ну и вот. Потекли в Тушино… Точнее тогда еще не в Тушино, а так, от Шуйского от Москвы в разные стороны всякие люди обиженные. А кто их собрать может?

— Кто?

— Царь. По другому — то никак. Вот чего общего у меня? Заруцкого? Десятка других казацких атаманов, еще более лютых и диких, князя Трубецкого и того же Плещеева?

— Как будто ничего. — Пожал я плечами.

— Да. Объединяет нас только ненависть и жажда отомстить, жажда справедливости, ответа за деяния. Объединяет враг, с которого спросить хочется. А как договориться? Как вопросы решать? Вот и получается, что нужен тот, кто сможет между нами какой-то разговор вести. И кто он?

— Матвей Веревкин?

Сапега уставился на меня, вздохнул вновь очень тяжело.

— Больно рожей он походил на того первого Деметриуса. И поначалу — то казалось нам, что мы им управляем. Но со временем, чем больше мы друг на друга косо глядели, тем меньше понимали. А как понять? Как я! Ясновельможный пан! Шляхтич! Казака пойму, а? Он же кто? — Он кашлянул, перевел взгляд на шмыгнувшего носом за моей спиной Богдана. — Да ты не ярись, славный человек, я же не про тебя, я вообще про жизнь и понимание. — Хмыкнул, мотнул головой и продолжил. — Вот и получается, твой казак вон и то на меня волком смотрит. А мы с ним дело — то единого не делаем. А как с людьми, совсем разными что-то делать? Как Шуйского бить, как злато выколачивать и все то, что нам обещано было? Это если про нас. А у Трубецкого иная мысль. У Заруцкого третья. У какого-то лихого атамана четвертая.

— А у Лисовского, стало быть, пятая?

Шляхтич посмотрел на меня тяжело.

— Лисовский -то по началу такой же как и мы все, шляхтичи, был. Ну, может чуть злее, чуть яростнее и нахальнее. Полковник, один из нас. Чего уж тут. Но… Чем дальше дело шло, тем больше его леса ваши русские с ума сводили.

— Да, ты все это рассказывал.

— Все да не все. — Мотнул головой Сапега. — Там всего и не упомнишь. Да и он же со своими лисовчиками ушел на восток, в набег, как монастырь мы взять не смогли. Что-то переменилось в нем. Совсем.

— Так что Федор Михайлович Плещеев?

— Да что? Он в северные земли отправлен был с людьми. Должен был Псков и Новгород поднять против Шуйского и шведов. Видимо со Псковом получилось, а с Новгородом нет.

— А Рес-публиция?

— Вот тут не скажу. — Ясновельможный пожал плечами.

— Ладно. Чего там с панами пленными?

Он опустил взгляд.

— Ты мне лучше толком скажи, московский государь, что с Лисовским — то? Как ты его? Говорят, словом божьим и саблей вострой. Руки лишил, а язык…

— Язык мои люди отрезали. — Перебил его я. — По моему приказу. Я добр, но не хочу слушать хулу его. В заклятия, колдовство, наговоры не верю. Яды, это да, но языком их не сваришь. — Сапега при упоминании отравы аж дернулся, и я приметил этот момент. Боится погибнуть от зелья. Как и любой рыцарь, да и любой человек, пожалуй. — А вот войско мое. — Продолжил. — Все эти слова как истину слышит. А нам такого не надобно.

— И чего он напоследок — то сказал?

— О, там много чего было. И про бабу лесную и про волков и про воронов…

Я говорил и видел, как бледнеет Сапега, в глазах его показался страх.

— Ты что же, ясновельможный? — Я понизил голос, чтобы слышал меня только он. — Ты боишься?

Ян Петр сглотнул, глянул налево, направо.

— За такие слова рыцари на поединок вызывают, господарь московский. — Ответил он тихо, и я понимал, что это только зачин более долгой речи. — Но. Но ты пойми. Этот человек одержим какими-то силами. — Рука Сапеги сама описала крест на его груди. — Он все больше в чудовище превращался. И коли слова говорил про все это темное, то… То как бы беды нам всем не хлебнуть.

Я поднялся, улыбнулся, подошел и сел рядом со шляхтичем, уставился в костер.

— Знаешь, Ян Петр. Думаю… — Повернул к нему голову и заговорил, чтобы только он слышал. — Думаю скажу я тебе правду. — Прищурился. — Среди нас, людей русских и казаков, колдуны есть.

Он дернулся, сглотнул нервно, а я спокойно продолжал, все так же тихо и монотонно.

— Не знаю как у вас там в Речи Посполитой. С этим делом. Знаю, среди иезуитов есть те, кто с самим Дьяволом говорить может. Я допрашивал их. Там, в Москве.

Глаза его становились все шире и шире.

— Ты… Ты…

— Ты понимаешь, Сапега. — Я медленно положил ему руку на плечо, смотрел спокойно, словно учитель, объясняющий ученику некую истину. — Меня многому учили. И христолюбивости тоже. Но и тому, что земля Русская, она тем помогает, кто за правое дело стоит. И в этом некая сила есть. Так вот, Лисовский. — Я оскалился. — Лисовский не понял, что ему сила эта дает, что это за Лесная баба, кто она, откуда. Не услышал ее, не распознал. Ведь тьма она людей окружает лишь для одного.