10 лет до черноты - Ра Андрей - Страница 7

— Хорошо, — сказала она наконец. — Один выход — один двигатель. Готовьтесь к первому. София — предоставь мне полный профиль гравитационных колебаний на ближайшее окно. Я хочу знать каждый скачок, каждый всплеск. Если риск превысит допустимый — выход отменяем.

— Есть, — кивнула Камара.

— И ещё, — добавила Мара, глядя на Лиама и Аннику. — Никакого героизма. Если что-то пойдёт не так, вы немедленно возвращаетесь. Двигатели можно заменить в следующее окно, а вот вас нельзя. Приказ понятен?

— Принято, капитан, — ответил Чен, и на этот раз в его голосе не было ни тени шутки.

Конференц-зал снова превратился в оперативный штаб, хотя с прошлого раза в нём мало что изменилось — голограммы, графики, цветные линии траекторий, испещрившие всё пространство над столом. София развернула трёхмерную модель системы «Аврора — чёрная дыра» — впечатляющее зрелище, от которого захватывало дух даже у тех, кто видел его не в первый раз. В центре пульсировал тёмно-фиолетовый шар горизонта событий, вокруг него вращалось раскалённое кольцо аккреционного диска, а на периферии, медленно смещаясь по спирали, висела крошечная точка — их корабль. Бусинка на нитке, падающая в пропасть.

— Это модель текущей ситуации, — пояснила навигатор, выделяя траекторию красной пунктирной линией. — Мы движемся по сужающейся спирали. Примерно через девять лет и одиннадцать месяцев — плюс-минус пара недель — достигнем горизонта событий. Что произойдёт потом... — она сделала паузу, обвела взглядом собравшихся, — никто не знает. Физика за горизонтом — чистая теория. Там заканчивается всё, что мы понимаем о вселенной.

— Но мы не собираемся это проверять, — твёрдо сказала Мара.

— Не собираемся, — гречанка кивнула и переключилa модель, вызвав новое изображение. — Теперь цикл. Я назвала его «окном Джейд». Мара, не смотри на меня так. У каждого окна должен быть тот, в честь кого оно работает

— Я не...

— Окно Джейд, — повторила София, и в голосе её впервые за всё время прозвучало что-то почти человеческое не цифры, не формулы, а что-то живое. — Каждые восемьдесят семь дней и семь часов гравитационное поле дыры ослабевает примерно на шесть целых восемь десятых процента. Это происходит из-за неравномерности аккреционного диска — он вращается не идеально, и когда плотные сгустки материи уходят за горизонт, общая масса, влияющая на нас, немного снижается. На очень короткое время — около четырёх часов двадцати семи минут — гравитация падает до уровня, при котором маршевые двигатели могут работать. Всего четыре с половиной часа, но это наш шанс.

— Четыре с половиной часа, — задумчиво произнёс Карим, сидевший в углу с медицинским планшетом. — Это больше, чем я ожидал, если честно.

— Это и много, и мало одновременно, — ответила Камара. — Для замены одного двигателя достаточно, у ребят будет почти пятнадцать минут запаса. А вот для полноценного манёвра... — она покачала головой, и свет голограммы отразился в её тёмных глазах. — Мара, ты же понимаешь, что за четыре с половиной часа мы не выйдем на стабильную орбиту? Это только первый шаг. Нам нужно будет использовать каждое окно на протяжении нескольких циклов — возможно, нескольких лет, —чтобы постепенно корректировать траекторию. Маленькими шагами. По крупицам.

— Понимаю, — кивнула Джейд. — Но первый шаг, самый важный. Если мы не сделаем его, остальные не понадобятся.

— Верно, — София вывела на экран столбцы цифр — длинные, подробные расчёты, от которых рябило в глазах. — Я построила двадцать семь моделей. Шансы на успех первого корректирующего манёвра колеблются от двадцати восьми до тридцати двух процентов в зависимости от гравитационных условий в момент окна. Это без учёта возможных отказов оборудования и человеческого фактора.

— Тридцать два процента, — медленно повторил Джаспер, который всё это время сидел молча, крутя в пальцах свой серебристый кулон. — В покере, София, я блефовал с парой двоек против фулл-хауса и выигрывал. Тридцать два процента по сравнению с этим просто подарок

— Это не покер, связист, — отрезала она, но в голосе её промелькнуло что-то похожее на симпатию.

— Я знаю, — австралиец убрал кулон в карман и поднялся, разминая затёкшие плечи. — Но если у нас есть почти треть шанса — этого достаточно, чтобы бороться. Я своё слово сказал.

Норвежка смотрела на голограмму, чувствуя, как внутри медленно разгорается что-то, почти забытое за последние дни. Чёрный шар в центре, окружённый огнём. Крошечная точка «Авроры» на спирали. Тридцать два процента — отчаянно мало, почти ничего, но это было что-то. Это была хрупкая надежда, почти иллюзорная, но надежда. А надежда — это топливо, которое не кончается, пока ты жив.

— Мы будем готовиться, — сказала она наконец. — София, продолжай расчёты. Лиам, Анника, готовьте первый выход. Три двигателя, три окна. Начинаем в ближайший цикл. Карим — продолжай обследование, я жду результатов.

— А я? — спросил Джаспер.

— А ты слушай эфир. Любой сигнал, любую аномалию, всё, что может помочь. Ты у нас глаза и уши.

— Принято, капитан, — связист кивнул и, сунув руки в карманы, направился к двери.

Медицинский отсек «Авроры» был царством Карима Амина — и он управлял этим царством с уверенностью человека, который знает каждый уголок, каждый инструмент, каждую ампулу в шкафу. Отсек занимал почти всю четвёртую палубу: просторная операционная с автоматическими хирургическими модулями, диагностический центр с томографами и сканерами, реабилитационная зона с физиотерапевтическим оборудованием, изолятор для инфекционных больных, который к счастью, пустовал с момента старта и кабинет главного врача. Небольшая комната с настоящим деревянным столом, на котором стояла фотография в рамке.

На фотографии была изображена женщина с добрыми глазами и двумя детьми — мальчиком и девочкой лет десяти. Жена и дети Карима. Они остались на Земле. Не как все остальные — не потому, что не прошли отбор, а потому, что сам врач отказался брать их с собой. Это был его выбор, самый трудный выбор в его жизни.

Он знал, что «Аврора» — билет в один конец. Знал, что колонистам предстоит строить новый мир с нуля, в условиях, которые никто не мог предсказать. Карим не хотел, чтобы его дети стали подопытными кроликами в этом эксперименте. Его жена Ясмин согласилась, не сразу, после долгих споров, слёз и бессонных ночей, но согласилась. Они остались на Земле, чтобы жить свою жизнь, какой бы короткой она ни была. Амин же отправился к звёздам, чтобы спасать чужие жизни. Чужие, но теперь ставшие ему ближе родных. Теперь он спасал их здесь — двадцать три человека, запертых в металлической скорлупе на краю вечности.

Медицинское обследование экипажа заняло у врача почти три дня. Двадцать три человека, и он проводил каждого через полный цикл: томография, анализ крови, стресс-тесты, психологическое анкетирование. Записывал, анализировал, сравнивал. Его ассистентка, немолодая женщина по имени Хина, помогала с бумажной работой — подавала файлы, готовила инструменты, заваривала кофе, когда у Карима начинали слипаться глаза. Она работала с ним ещё с первого года полёта — тихая, незаметная, но незаменимая, как воздух.

Вечером того же дня Мара пришла в медицинский отсек. Она намеренно откладывала свой визит до последнего — не из страха перед врачами, а потому что хотела сначала получить полную картину по экипажу. Капитан должен знать состояние своей команды, прежде чем думать о себе. Старое правило, вбитое ещё Торресом: сначала корабль, потом экипаж, потом ты сам.

— Заходи Мара, — сказал Карим, не оборачиваясь, он стоял у диагностического терминала, просматривая последние сводки, и по его осанке чувствовалось, что он устал не меньше остальных. — Я ждал тебя. Садись.

Джейд прошла в кабинет и опустилась в кресло напротив стола. Врач повернулся к ней, он снял свой медицинский халат, оставшись в простой серой футболке, которая обтягивала его широкие плечи. Выглядел Амин утомлённым, но довольным — как человек, который сделал важную работу и готов поделиться результатами.