10 лет до черноты - Ра Андрей - Страница 10

— Заходим, — голос Чена звучал спокойно, но женщина заметила, как часто он дышит — дыхание сбилось, стало рваным.

Шлюз закрылся. Загорелся зелёный индикатор.

— Они внутри, — доложила София по внутренней связи. — Давление в норме. Живы. Двигатель номер семь заменён.

Джейд закрыла глаза и позволилa себе глубокий, прерывистый выдох. Она не заметила, что всё это время стояла, вцепившись в край консоли так, что пальцы онемели. Норвежка разжала руки, на пластике остались влажные следы от ладоней.

— Спасибо, — прошептала она, то ли экипажу, то ли кому-то ещё. Может быть, самой вселенной.

Через несколько минут Лиам и Анника вышли из шлюза. Их лица раскраснелись после долгого пребывания в скафандрах, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, но глаза сияли, как у детей, получивших долгожданный подарок. Инженер стянул перчатки и широко улыбнулся.

— Один готов, — проговорил он, отдуваясь. — Ещё два. Как говорил Лао-цзы: «Путь в тысячу ли начинается с первого шага».

— Два, — кивнула финка, вытирая лоб рукавом комбинезона. — Следующее окно через восемьдесят семь дней. Меняем двигатель номер четыре. Я уже начала расчёты.

Мара подошла к ним и, неожиданно для самой себя, обняла обоих — сначала Аннику, потом Лиама. Это было нарушением субординации, нарушением её собственных правил, но сейчас ей было всё равно. Плевать на устав. Плевать на протоколы. Они живы, и это главное.

— Вы молодцы, — сказала Джейд, отстраняясь. — Оба. А теперь, отдыхать. Это приказ.

— Есть, капитан, — ответил Чен, и на этот раз он не поправился.

Последующие месяцы слились для Мары в непрерывную череду циклов, одинаковых, как капли воды, и таких же драгоценных. Восемьдесят семь дней подготовки — четыре с половиной часа напряжённой работы и снова восемьдесят семь дней. Это был ритм, похожий на дыхание: вдох, подготовка, выдох, выход в космос и опять вдох. Каждый раз, когда Лиам и Анника выходили за борт, она стояла у мониторов, сжимая кулаки до боли в суставах и считая секунды.

Второй выход, замена четвёртого двигателя, прошёл почти штатно. Почти, потому что на третьем часе работы у инженера забарахлил регулятор температуры в скафандре, и ему пришлось работать в условиях перегрева, обливаясь потом и ругаясь сквозь зубы. Чен закончил смену с температурой тридцать девять и два. Карим отпаивал его регидратационным раствором два часа, прежде чем разрешил встать. Анника в тот раз работала за двоих: молча, сосредоточенно, компенсируя слабость напарника и ни слова не сказала, пока они не вернулись.

Третий выход, замена последнего, второго двигателя, едва не закончился катастрофой. За десять минут до конца окна гравитационное поле неожиданно качнулось и один из сгустков аккреционного диска прошёл слишком близко к горизонту, вызвав микровсплеск, резкий и непредсказуемый, как удар молнии. Трос финки натянулся до предела, и она на несколько секунд потеряла контакт с корпусом, беспомощно дёргаясь в пустоте. Лиам поймал её в прямом смысле слова, схватив за страховочный фал и подтянул обратно, потратив на это драгоценные секунды, едва не сорвав собственный трос. Они вернулись в шлюз за три минуты до закрытия окна. Мара, глядя на их бледные, измученные лица, поклялась себе, что больше никогда не пошлёт никого на такой риск.

Но двигатели были заменены, все три и теперь, когда корабль был готов, наступал самый важный этап — подготовка к манёвру.

Месяц за месяцем Джейд наблюдала за тем, как меняется экипаж. Сначала перемены были едва заметными, небольшие, почти неуловимые сдвиги в поведении, в речи, в привычках. Кто-то стал больше молчать. Кто-то наоборот, говорить без умолку, заполняя словами пустоту, которую оставлял страх. Кто-то начал есть больше обычного. Кто-то забывать о еде, теряя килограммы.

Лиам, вопреки опасениям Карима, держался. Работа над двигателями давала ему цель: осязаемую, конкретную, измеримую, как показания приборов на панели. Он по-прежнему проводил в инженерном отсеке по шестнадцать часов в сутки, но теперь это была не лихорадочная попытка убежать от реальности, а осмысленная подготовка к манёвру. Китаец создал подробнейшую карту всех систем корабля, расписал протоколы на каждый возможный сценарий: отказ любого из контуров или всех сразу, скачок гравитации, падение давления. Провёл с командой десятки тренировок на подобные случаи. Когда кто-то из младших техников впадал в уныние, Чен неизменно оказывался рядом со своей неиссякаемой энергией и верой в технологии.

— Мы справимся, — повторял он с упрямством, которое сначала раздражало, а потом начинало казаться единственным, что удерживает реальность от полного распада. — Чёрная дыра — это просто физика, а физику можно просчитать. А то, что можно просчитать, можно победить.

София просчитывала. Навигатор работала с той же интенсивностью, что и инженер, но по-другому. Если он действовал руками и интуицией, то она чистым интеллектом, холодным и безжалостным, как скальпель. Её модели становились всё сложнее, обрастая новыми переменными, новыми допущениями, новыми сценариями. К концу первого года гречанка построила сорок две модели манёвра, в два раза больше, чем планировалось изначально. Сорок вторая модель показала тридцать четыре процента успеха.

— Тридцать четыре, — сказала она Маре, когда они сидели в конференц-зале, разбирая последние расчёты. — Это на два процента выше, чем было. Мы понемногу отвоёвываем шансы у вселенной.

— Два процента — это мало, — заметила норвежка, потирая уставшие глаза.

— Два процента — это разница между жизнью и смертью, — возразила Камара, и в её обычно бесстрастном голосе промелькнуло что-то, похожее на страсть. — А в нашем положении, два процента это роскошь.

Мара смотрела на неё и думала о том, как сильно ошибаются те, кто считает Софию бесчувственной. Она чувствовала. Просто её чувства были спрятаны глубоко внутри, под слоями логики и расчётов, как вода под толщей льда, но иногда этот лёд давал трещину.

Джаспер изменился сильнее всех. В первые месяцы он пытался держаться за свои шутки, как утопающий держится за соломинку, но постепенно шутки становились всё мрачнее, всё циничнее, пока однажды не исчезли совсем, как будто кто-то повернул выключатель. Он стал молчаливым, замкнутым, и Джейд всё чаще находила его в технических коридорах, сидящим в одиночестве, с серебристым кулоном в руках и застывшим взглядом в пустоту. Однажды она спросила его, что это за кулон. Австралиец долго молчал, прежде чем ответить. Он сидел на полу, привалившись спиной к переборке, и вертел цепочку в пальцах медленно, задумчиво.

— Моя сестра, — сказал он наконец. — Её звали Эшли, она должна была лететь с нами. Пошла отбор, все тесты, комиссии, а за день до старта... — он запнулся и потёр переносицу. — За день до старта она сказала, что не может. Что не хочет бросать Землю. Что лучше умереть дома, чем жить в холоде среди звёзд.

— Ты скучаешь по ней? — тихо спросила Джейд.

— Каждый день, — ответил Кейн, и его пальцы сжали кулон.

Он убрал кулон в карман и поднял глаза на собеседницу. Впервые за долгое время в них не было ни тени шутки, только усталость и что-то ещё, глубокое, запрятанное.

— Знаешь, что самое смешное? Она оказалась права. Земля умерла, но она умерла дома. А мы... мы умрём здесь, в консервной банке, на краю чёрной дыры. Ирония, да? — он криво усмехнулся. — Я тогда наорал на неё. Сказал, что она трусиха, теперь думаю может, это я трус. Может и мне надо было остаться.

— Мы ещё не умерли, — сказала Мара и её голос прозвучал слишком устало.

— Ещё нет, но уже на пути.

После этого разговора Джаспер словно перешагнул через какой-то внутренний барьер. Он перестал прятаться в коридорах и начал проводить время с экипажем. Не шутил — нет, это ушло, возможно, навсегда, но он стал слушать и это, как ни странно, оказалось ценнее любых шуток.

Кейн обнаружил в себе талант, о котором раньше не подозревал: он умел разговаривать с людьми. Не как Карим — профессионально, по-врачебному, а как друг. Он мог часами сидеть в гидропонном саду с кем-нибудь из младших техников, просто слушая их страхи, их сомнения, их воспоминания о Земле и людям становилось легче.