Записки почтальона - Горбунов Филипп - Страница 13

Много пустопорожнего в голове моей понапихано. Много мусора всякого. А лица Валиного вспомнить не могу!.. Досадно до слёз, ребята! Нужное, как на грех, меркнет, дрянь всякая всплывает и вертится перед мысленным взором, как мошка назойливая. Но кое-что всё-таки оседает в закромах памяти — не склеротик же я, в самом деле! Хорошее бывало редко, но зато, как говорится, метко. Есть приятные моменты, не замыленные памятью, помогающие верить, что работа у тебя не такая уж паршивая, что есть в ней свои проблески счастья…

Помню, как однажды из Москвы пришла на аппарат телеграмма правительственная. Сия ценная депеша досталась мне. Телеграмма была выдающемуся дирижёру Т… Его звали на какое-то торжественное мероприятие. А жил он рядом, на углу Гороховой и Адмиралтейского (он и теперь там живёт!). Я заёрзал на стуле, надеясь застать маэстро дома. Говорили, что как-то Нашей ведьме это удалось. В общем, получил я задание и направился к дому Т., на всякий случай, прокручивая в голове, что я ему скажу при встрече, хотя шансов увидеть музыканта было не много.

Подошёл к дому, трепеща, нажал кнопку домофона. Там запиликало, заскрипело и вдруг дверь в парадную открылась. Я поднялся на второй этаж по красивой широкой лестнице и замялся на пороге. Выдохнул. Позвонил. Через минуту за дверью раздался мужской голос:

— Женя, это вы? — (Это был Т… Видимо, он кого-то ждал).

— Это почта, — сказал я. — Вам телеграмма.

Дверь распахнулась, и я увидел маэстро. На нём были домашние тапочки, серые брюки, сахарно-белая сорочка и безрукавка, что никак не вязалось в моём сознании с образом всемирно известного музыканта, обычно блистающего на экране телевизора в шикарном смокинге. Я растерялся.

— Да вы заходите, не стесняйтесь — мягко улыбнулся Юрий Хатуевич. — Я пока за очками схожу.

Я вошёл и оказался в просторном холле большой светлой квартиры с лепниной и высокими потолками.

— Проходите, — донеслось из комнаты.

— Боюсь наследить…

— Пустяки! — сказал маэстро. — Уберут.

Я прошёл в комнату. Юрий Хатуевич вышел навстречу, надевая очки, снова улыбнулся, взял телеграмму, пробежался глазами по тексту, вздохнул и произнёс не громко, как бы в задумчивости:

— Всё равно никуда не поеду…

Потом повернулся ко мне и протянул сторублёвку. Я замахал руками:

— Ну что вы! Не надо!

— Надо, — твёрдо сказал маэстро. — И давайте-ка с вами выпьем. А то получается, был у Т., а вспомнить нечего. Идёмте.

Я очутился во второй комнате с окнами на Адмиралтейство. Маэстро предложил сесть, и я послушно утонул в его кожаном кресле. В руках Т. появилась бутылка шампанского.

— Мои разъехались кто куда, — начал по-свойски Юрий Хатуевич, — и я теперь сижу один. Гастролей пока нет. Скучно. Вас как величать?

— Филипп.

— А вы, Филипп, на почте работаете или подрабатываете?

— Работаю, — сказал я невесело. У музыкантов тонкий слух. Уловив, что за минорной интонацией скрывается, скорее всего, моя неудовлетворённость занимаемой должностью, маэстро, догадался, что я занимаюсь делом, которое мне не по душе.

— Ну, это дело нужное… А специальность у вас есть? — поинтересовался Т., наполняя бокалы шампанским.

— Есть. Я — юрист. Но у меня среднее специальное, а с ним не берут никуда. Вот думаю в институт на следующий год поступать…

— О, это прекрасно! — воскликнул Юрий Хатуевич. — В жизни нужно обязательно кем-то стать, запомните это. Поступайте, Филипп! А когда поступите — приходите ко мне, мы с вами выпьем и обсудим это! — А потом помолчал и добавил: — А не поступите — не приходите!

— Договорились, — сказал я.

Мы выпили, я немного освоился, и Юрий Хатуевич начал рассказывать о себе, о расстрелянном в 42-ом отце — коммунисте, командире партизанского отряда, а по совместительству, начальнике Управления делами искусств Кабардино-Балкарской АССР. Рассказывал о своей непростой молодости, о любви к музыке и о многом другом. Я пил игристое и тихо млел под бархатный баритон маэстро, а он цитировал Пушкина и подливал мне шампанского. Наконец бутылка опустела.

— Ничего! — успокоил Юрий Хатуевич. — Это легко поправить. — И достал откуда-то вторую, дав тем самым понять, что на работу я попаду не скоро. Да мне, признаться, и не хотелось…

— А кто ваши родители? — спросил вдруг маэстро.

— Простые люди. Мать — продавец, бабушка — пенсионерка-блокадница…

Я хотел ещё что-нибудь рассказать, чтобы поддержать беседу и не казаться букой, но тут в комнату вошёл крепкий мужчина в чёрном костюме (Видимо, охранник с первого этажа) и тактично поинтересовался, почему у Юрия Хатуевича открыта дверь на лестницу. «Ах, чёрт! — пронеслось у меня в голове. — Забыл закрыть!»

— Всё в порядке, Женя, — успокоил Т. — Это мне молодой человек телеграмму принёс. Я, видимо, забыл закрыть.

Женя окинул меня внимательным взором исправного служаки, глухо промолвил «Понятно» и удалился.

Мы ещё немножко посидели, я рассказал о себе, а Юрий Хатуевич поведал о том, что дом, в котором он прожил полжизни, теперь собираются расселить под гостиницу и что он костьми ляжет, но не допустит этого и никуда не уедет, пока на стене не появится мемориальная табличка с его именем. Я поддержал его и, поблагодарив за любезный приём, поспешил к выходу.

— Желаю вам удачи! — сказал Т. уже на лестнице. — И всё-таки попробуйте куда-нибудь поступить.

— Я постараюсь. Спасибо вам. Всего доброго!

По дороге на почтамт я прокручивал в памяти нашу беседу и диву давался тому, какой всё-таки искренний и благожелательный человек Юрий Хатуевич! Ни грамма высокомерия, ни тени пафоса! Хотя кто я ему? Никто и звать никак! Но подкупившие меня такт, обхождение и неподдельное внимание, с которыми он слушал мои редкие реплики, — признак редкой, дореволюционной какой-то интеллигентности, которой в наши дни почти не осталось. Это, кстати, была не единственная встреча с великими. Как-то нос к носу столкнулся я с художником Шемякиным, что выходил из Мариинки. В тот год он приезжал к нам с балетом «Щелкунчик». Видел Андрея Юрьевича Толубеева, в задумчивости прогуливающегося по Вознесенскому, но подойти к нему за автографом так и не решился, а потом его не стало, и я носил его дочери пачки телеграмм с соболезнованиями. Как-то на Мойке, 56 встретился в подворотне с Иваном Краско — он выходил, и я придержал ему калитку. А однажды летом, на Малой Морской, в доме 16 столкнулся в парадной с самим Достоевским! Фёдор Михайлович, погружённый в раздумья, медленно спускался по лестнице, а я шёл ему навстречу. Он выглядел в точности, как на одном из портретов — куцая бородка, землисто-болезненный цвет лица!.. Я ошалело глядел вслед классику… Это киношники снимали сериал про Достоевского, которого играл Евгений Миронов!.. Вот так. Здорово увидеть до боли знакомое лицо не на экране, хотя это тоже приятно, а в реальной жизни. Встречи с такими людьми случаются не часто, но остаются в памяти навсегда.

Слова Т. о том, что мне обязательно нужно кем-то стать, я воспринял, как напутствие. И не беда, что через год я завалил экзамены в СПбГУ — теперь я твёрдо знал, что надо делать: надо искать себя. Истина, вроде бы, немудрёная, зато понятная. И я искал…

Сносная тяжесть бытия

Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год бродил я, как неприкаянный, по тёмным дворам, в которых знал уже каждую помойную кошку, каждый грязный закоулок, каждый обшарпанный угол. Я помнил, где и на какой манер скрипит ржавая дверь парадной: тут — будто жалуется на худую жизнь, там — взвизгивает, словно старая истеричка, а в переулке за углом, с услужливо-рабской покорностью бесшумно и мягко закрывается за тобой — там недавно закончился ремонт.

Я выучил все входы и выходы, вызубрил все окольные тропы, секретные фарватеры и тайные лазейки. Иногда хотелось стать шпионом, чтобы использовать свои богатые познания в местной географии и уходить от слежки на спор с друзьями проходными дворами, оставив с носом преследователей в штатском! Я часто затевал эту игру, чтобы развлечься, и, озираясь по сторонам, как матёрый диверсант, нырял в арку на Мойке, 84, чтобы уже через пару минут выйти под свет прожекторов и несмолкающие овации восторженной публики на Декабристов, 13. Вуаля! Я снова с вами, сияющий и невредимый!.. О, я был Гудини подворотен!..