Записки почтальона - Горбунов Филипп - Страница 10

Мы её терпели, причём иногда подчёркнуто. А она — человек гордый, её эта вымученная снисходительность унижала, и поэтому она злилась, капризничала, а сварливый нрав её, как на грех, добавлял перца в наши взаимоотношения. Да и я, паренёк, по молодости, непростой, не спешил идти на компромисс первым. В общем, столкнулись лбами юношеский максимализм и гордость стариковская!.. Как всё смешно и нелепо!.. Единственные, кто не прятался за маской благожелательности, общаясь со старухой, — это наша телеграфистка Надя и ещё одна дама из посылочного отдела, куда почтальонша заглядывала в конце рабочего дня перекинуться парой фраз «за жизнь».

В тот злополучный день ей стало плохо, она упала на улице, подняться не могла. Какие-то ребята помогли, довели до почтамта. Потом приехала «скорая», и старуху увезли. Больше я её не видел. А звали её Людмилой Васильевной…

Через пару недель её место заняла некая мамзель — мать-одиночка с тяжёлым характером и очаровательным маленьким сыном-мулатом. Звали её Ликой. Внешности она была далеко не феерической, начитанность, которой то и дело пыталась блеснуть, тоже была мимо кассы, зато язычок у барышни был ядовитей, чем у Людмилы Васильевны.

Поначалу Лика была прилежна и тиха, как девица из пансиона, но я переборщил с любезностями, что тотчас было интерпретировано как ухаживание, о котором я и не помышлял. Она что-то рассказала мне, я сделал вид, что мне это до жути интересно и, по злой иронии, угодил в свой же капкан — дама решила, что со мною можно поделиться самым наболевшим, и я всё это с благодарностью выслушаю. Плотину прорвало!.. Лика оказалась страшной болтушкой.

Она тарахтела без умолку. Через неделю я знал о ней всё — про мужа-студента из Эфиопии, приехавшего в Питер по обмену опытом, результатом которого стал малыш-мулат; про то, как она героически ушла от супруга потому, что выпивку и весёлые компании тот предпочитал семье; про то, что училась на геолога, но по специальности почти не работала; жила с ворчливым стариком-отцом; не понимала поэзию и не любила рок. Зато с упоением читала роман под слащаво-претенциозным названием «Чувства и чувствительность», повествующий о сёстрах Дэшвуд, чей надвигающийся климакс настоятельно рекомендует поскорее найти себе женихов, причём желательно из аристократии и без вредных привычек. Лика не стеснялась признаться даже в том, что… голосовала за Жириновского и слушала Кадышеву! Это уже был явный перегиб. Дама так изголодалась по живому общению с кем-то, кроме соседки-наркоманки и старого папаши, что с превеликой радостью села мне на уши. Увлекшись, она даже сообщила, что колготкам предпочитает чулки потому, что-де, в колготках ходят только старухи. Вероятно, это был изящный намёк в духе героинь Мопассана. Мне же это показалось излишней откровенностью. Поняв, что выстрел был мимо, Лика, теряя самообладание, прибегла к более решительной тактике. Она то и дело подкусывала меня относительно моих максималистских взглядов — я парировал вяло. Она перешла в жестокое контр-наступление, называя меня неудачником — я стойко держал удар, тактично напоминая, что мы с ней в равных условиях. Наконец, в ход пошёл запрещённый всеми конвенциями напалм в виде пошлого, но действенного… перехода на личности — и тут мне стало как-то неуютно и, главное, невыразимо скучно в её обществе. Под сброшенной маской овцы-гимназистки таилась львица-полуамазонка, недофеменистка со стажем, вредная, склочная баба, вскоре ставшая полноценной заменой ушедшей старухе! От прежней тихони не осталось и следа. Меня быстро утомили ликины глупости. Я даже сочинил такую эпиграммку:

В общем, старый тезис о том, что в мире всего поровну, а в семье не без урода, снова был доказан на практике…

Что же до старухи, то начальница не раз навещала её в больнице, ездила домой, возила продукты и, вообще, поступала, как порядочный человек. Многие, кто были грубы с нею, теперь корили себя за это. Мне, каюсь, тоже было неловко. Я в последние годы вообще стал чересчур сентиментален, жалел о многом и многих. Например, телеграфистку Валю, на фоне трагедии которой история старухи, всё-таки меркнет, приобретая характер довольно банальной драмы пожилого человека, но не более того. Моя следующая героиня, конечно, заслуживала лучшей жизни…

Валя

В награду от судьбы эта несчастная женщина получила мужа-имбецила и два метра сырой земли над головой в тридцать восемь неполных лет…

Я хорошо помню тот день. Как в какой-то пошлой пьесе, было зябко и пусто, с неба мелко сыпалось за шиворот и хотелось напиться. У меня был мандраж. От бессилия и злобы. От жестокости человеческой. От ужаса. От несправедливости. От горькой обиды. Всё теряло смысл. Всё летело к чертям… Мы мёрзли у церкви в Автово, где шапито. Я молчал, мысленно отмечая жестокую иронию происходящего: вот она, адская мишура жизни — тут тебе и кладбище, и цирк на выезде, и храм божий! Всё в одном флаконе.

Помню, как терпеливо ждали мы начала службы; как прятали за пазухой замёрзшие гвоздики, переминаясь с ноги на ногу. Никто не мог поверить в случившееся… А случилась история обычной человеческой трусости и предательства — предательства отведённых в сторону глаз, не протянутой вовремя руки, не открытой двери, не сделанного шага, но дежурного сочувствия в курилке и навсегда утраченного тепла. Это — трагедия безучастности…

Валя Воронина пришла на почтамт девчонкой, сразу после техникума. Стала работать телеграфисткой. Кудрявая, и звонкая, она сразу всем понравилась. Весёлый нрав и покладистый характер сделали её душой дамских посиделок за рюмкой чая, и даже мне иногда казалось, что я разговариваю с ровесницей. Она была лёгким, очень добрым человеком.

Валя рано вышла замуж. В девятнадцать родила. Сына очень любила и во всём ему потакала. Была очень отзывчива: ухаживала за старенькими родителями, помогала коллегам. Помню, как однажды, узнав о том, что пальто нашей Людмилы Владимировны пришло в негодность, Валя полдня пробегала по магазинам и купила ей за свои деньги куртку на синтепоне…

О том, что в семье Вали какие-то проблемы я узнал, по-моему, только на второй год работы. Слышал что-то краем уха, но специально не расспрашивал, не вникал. «Ну, у кого сейчас нет проблем?» — думал я. Ещё через год до меня дошёл слух, будто Валя специально задерживается на работе, чтобы подольше не возвращаться домой. Это насторожило. Но она отшучивалась, а начальство безмолвствовало, и я решил не придавать этому значения. Я даже не подозревал, насколько всё серьёзно…

Слухами, как известно, земля полнится, да и вообще, утаить что-либо в коллективе, тем более в женском, в принципе не возможно. Так я узнал, что Валин муж — спивающийся мент — частенько бил её якобы за измены, а заодно, — так, для профилактики, хотя, как выяснилось позже, сам был мостак ходить налево. Подруги называли мужа сволочью, тихо охали и активно сопереживали Вале, на чём, собственно, всё и заканчивалось. У каждой были свои дела, свои заботы, мужья, дети, стирка да сериалы. Им было не до того, Валя всё понимала и не обижалась.

Я — человек неверующий и к религиозным праздникам равнодушен. Но пасху 2010-го я, наверно, запомню навсегда…

Торжества кончились. Я снова вышел на работу. В сумке перекатывались пасхальные яйца. Я привёз их от бабушки и нёс нашим телеграфисткам. Бросил привычное «здрасте» с порога, зашёл в наш закуток и стал доставать гостинцы. Все были в сборе и молча стояли у входа.

— Валю убили, — вдруг глухо сказала начальница.

Меня прошиб холодный пот:

— Как?

Только теперь заметил я бледные лица женщин, цветы в углу и маленькую Валину фотографию, сделанную кем-то пару лет назад на работе — синий почтамтский китель, беззаботная, до боли знакомая улыбка, её прелестные дерзкие кудри.