Прости меня, отец - Сент-Клер Катерина - Страница 41

Наши взгляды встречаются в безмолвной битве за главенство, воздух между нами потрескивает от непроизнесенных угроз.

– Ты сомневаешься в моих силах, Дэвид? – говорю я беззаботно, почти весело, хотя в его выражении нет и намека на шутку.

Улыбка Дэвида превращается в что-то более холодное, расчетливое.

– Я хочу верить, что ты действительно наказываешь мою дочь за ее заигрывания с дьяволом. Но если я услышу, что ты пошел путем порока вместе с ней, что ж, нам придется пересмотреть договор, – говорит он, его голос полон слабо скрываемого снисхождения. – Я хочу верить, что ты сорвался на Зака не потому, что хотел защитить Иден, – добавляет он, прищуриваясь.

Ебаная крыса. Зак побежал к Дэвиду, как только я утратил бдительность. Мне придется разобраться с ним позже – помоги ему Господь, если мы когда-либо еще останемся наедине.

– Вы должны знать лучше, чем кто-либо, отец, женщины – это искушение. Если бы вы занимались с моей дочерью чем-то еще, кроме уроков послушания и набожности, вы бы извратили саму природу кольца, которое носите на пальце.

– Это звучит так, будто ты обвиняешь меня в чем-то, Дэвид, – бормочу я, и на его лицо наконец возвращается улыбка. Это улыбка человека, который думает, что победил, думает, что загнал меня в угол.

– Я знаю свою дочь, отец. Она нецеломудренная женщина, – шепчет Дэвид, наклоняясь ближе. – Считай это дружеским предупреждением от мужчины мужчине.

Когда он отворачивается, я вижу истину во всей красе. Он подозревает нас с Иден. Все это собрание, каждое произнесенное им слово – лишь способ крепче затянуть веревку на моей шее.

Остаток собрания проходит в унылом гуле разговоров на заднем плане. Они говорят загадочно, намеренно не посвящая меня в местонахождение детей.

Когда группа переходит от деловых разговоров к болтовне, я ловлю взгляд Сета, он выглядит настороженным.

– Чего он хочет от Иден? – спрашиваю я вполголоса.

– Полного подчинения, – пожимает плечами Сет и бормочет, опустив глаза.

Я сжимаю края стула, заставляя себя сохранять спокойствие.

– У нее не было крови, – лгу я, говоря немного громче, чтобы все могли услышать, подыгрывая Дэвиду с его больной историей. Я поворачиваюсь к нему, мое лицо безразлично.

– Ты утверждаешь, что она несет в себе грех, тогда как она невинна как Богоматерь.

– Девственница? – раздумывает Дэвид, его тон меняется, как будто он видит Иден в ином свете, как будто пересчитывает ее ценность. Он присоединяется к разговору, задумчиво прищурившись.

– Да, – говорю я, медленно вставая; стул скребет ножками по полу. – Полагаю, ценник и описание не слишком подходят ни ей, ни Зои.

– Можете ли вы доказать, что она все еще носит в себе свет Марии? – спрашивает Дэвид, его голос раздается низким рокотом в притихшей комнате. – Можете ли вы доказать, что она не только покорна, но и непорочна?

Я спешно ищу ответ, который не заведет меня в ловушку.

Мысль о том, чтобы сделать что-то столь нездоровое, вызывает тошноту, но я знаю, что сейчас не могу позволить себе слабость.

Я постукиваю ногой, выигрывая время, медленно качаю головой, будто бы взвешивая, насколько это вообще возможно.

– И если я смогу, ее не выставят на торги? – спрашиваю я, мой ровный голос скрывает бурю, начинающуюся внутри. Дэвид наклоняет голову в сторону, прищуривается, обдумывая мое предложение.

– Если вы сможете доказать это, – шепчет он, его голос полон сомнения. – Тогда да. Ей не место на торгах.

Я медленно киваю, натянутая улыбка не достигает моих глаз.

Все это ради зрелища. Он думает, что я не смогу доказать это. Он думает, что уже выиграл.

– Хорошо, – говорю я с ухмылкой и протягиваю руку. – Если я не прав, делай с ней что хочешь.

Дэвид колеблется всего лишь одно мгновение, прежде чем сжать мою ладонь. Крепко, почти кроша кости; притянув меня ближе, он касается губами уха. От его скользких слов мороз идет по коже:

– Если я узнаю, что ты не один из нас и ты развращаешь душу моей дочери своей ересью, я заставлю тебя смотреть на ее продажу, от начала до конца. Я могу унюхать еретика за милю, Роман, и твою вонь ни с чем не спутаешь. Я омыл свои руки в святой воде этой церкви и с удовольствием утоплю тебя в ней, если узнаю, что ты сбиваешь ее с пути.

Он отпускает меня, и угроза повисает между нами как клинок, готовый ударить. Затем, словно щелкнув переключателем, он вновь принимает свой очаровательный облик, прощается улыбкой, в то время как остальные начинают расходиться. Но, когда двери закрываются за ним, напряжение не спадает – становится сильнее, душит меня как петля.

В своей жизни я смотрел в глаза многим демонам. Но никогда не думал, что посмотрю в лицо самому дьяволу.

Новое намерение укрепляется во мне, холодное и несгибаемое. Он недооценил меня. Они все. И это приведет их к краху.

Комната пустеет, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Но медлить нет времени. Я слышу тиканье часов, с каждым щелчком они приближают момент, когда все обострится до предела.

Дьявол может считать, что победил в этот раз, но еще есть карты, которые я могу разыграть.

Я делаю глубокий вдох, готовя себя к тому, что должно случиться. Приближается последний акт, и когда он наступит, я буду готов.

Пусть он придет. Пусть они все придут. Я разрушу весь этот проклятый дом.

Глава XXI

Иден

Собор возвышается впереди, его высокие шпили протыкают закатное небо, когда я заезжаю на практически пустынную парковку. Прошло три недели с тех пор, как все покатилось под откос, – с тех пор, как я выступила против отца и порвала с Романом. Три недели, что я пытаюсь уберечь моего брата от отцовского гнева. Три недели, что я притворяюсь, будто присутствие Луки в моей жизни – больше, чем попытка стать нормальной.

4Runner Романа припаркован рядом со входом – единственная машина в пределах видимости. Ее вид одновременно успокаивает и тревожит, учитывая то, что произойдет дальше. Я выхожу из машины, прохладный вечерний воздух ласкает мою кожу, посылая мурашки по спине. Мои руки сильнее сжимают края рубашки Романа, натягивая ее, будто бы она могла защитить меня от ответов, за которыми я пришла. Ткань еще пахнет им, сладостно-горькое напоминание о человеке, который стал одновременно моим спасителем и мучителем.

Я иду к большим деревянным дверям храма, стук моих каблуков эхом отдается в безмолвии. Дома все изменилось. Эйден притих и стал более замкнутым. Мой отец не поднимал на меня руку с того дня, но его внимание сместилось – теперь он сосредоточен на мне и более-менее оставил Эйдена в покое. Но я знаю, что это временно. Он все еще в опасности, просто пока что вне поля зрения моего отца.

Лука прилагает усилия, упорно делая себя частью моей жизни после того, как извинился за то, как он вел себя со мной после выходки Романа у водохранилища, и я сделала вид, что простила его. Но это не отношения. Это пластырь на ране, которую оставил Роман.

Деревянные двери храма тяжелы и не сразу поддаются, когда я пытаюсь их открыть. Сегодня внутри здание больше походит на крепость, чем на святилище. Тусклый свет единственной лампы в кабинете в конце коридора отбрасывает длинные тени, усиливая давящее ощущение от пространства. Каждый шаг к кабинету дается тяжелее, будто бы воздух загустевает вокруг меня, отягченный вопросами, которые горели в моем уме.

Почему Роман лгал моему отцу, говорил, что я хожу на службу, когда мы оба знаем, что это не так? Что на самом деле связывает их с отцом и что он знает о темных тайнах, скрытых в папке, которую я нашла? И почему после всего случившегося я не могу его отпустить?

Мое сердце гулко бьется, когда я захожу внутрь, пристально рассматривая хаос перед собой. Тихий щелчок закрывающейся позади меня двери эхом отдается в тишине, и я знаю, что теперь нет дороги назад. Голос Романа, низкий и усталый, прерывает тишину, вытаскивая меня из моих мыслей.

– Иден, – шепчет он, как будто произносит мое имя впервые.