Прости меня, отец - Сент-Клер Катерина - Страница 24

Глава XIII

Роман

Шесть недель назад

Добро пожаловать в Айдлвуд.

Население: двенадцать тысяч человек.

Этот городок, затерянный в горных дебрях, кажется захваченным лесом. Древние сосны, словно могучие стражи, окружают его со всех сторон, своими толстыми смолистыми стволами заслоняя небо и отрезая от остального мира. Красота гор – это лишь обманчивая клетка, из которой нет выхода. Жизнь здесь – тягучее болото бессилия, медленное и удушающее. Каждое мгновение – это капля в вечности затяжного безнадежного чистилища.

Люди здесь достаточно дружелюбны, но они любят непрекращающиеся сплетни. Каждый секретик точно на вес золота, и они будут копать, пока не добудут все. Странно, правда: я бывал в аду, видел вещи, от которых большинство вывернуло бы наизнанку, но эта тихая застывшая жизнь чем-то похожа на своего рода преисподнюю. Будто бы я променял одну войну на другую, только теперь сражаюсь с тишиной, однообразием и призраками того, что оставил в прошлом.

Но это мой дом на ближайшее будущее.

Наслаждаясь обжигающе горячим стаканчиком крепкого черного кофе, я смотрю, как жители Айдлвуда бродят по улицам, и каждое лицо открывает мне что-то новое о них.

Вот женщина, которая выскальзывает из бутика через дорогу, ее белокурые волосы идеально уложены, ни одной выбившейся пряди. Она держит сумочку, которая наверняка стоит больше, чем арендная плата большинства людей, и идет так, будто бы ее ждут в каком-то важном месте, даже если это просто кофейня, в которой она выпьет латте. Она из тех, кто приходит в церковь роскошно одетыми, с улыбками и грацией. Но я вижу в ее глазах что-то темное – что-то, что она хочет скрыть под всем этим блеском.

Делая еще один глоток, я замечаю мужчину в поношенной джинсовой куртке и ботинках, истертых на тяжелой работе. Он останавливается, чтобы поговорить со старушкой, возможно, соседкой, приподнимает кепку, его улыбка теплая и искренняя. У него доброе лицо, какое теперь нечасто увидишь – настоящее, честное тепло, которое дает наполненная чем-то реальным жизнь. Таким людям не нужно демонстрировать свою веру – они ею живут.

В семинарии никто не рассказывает, как на самом деле тяжело не судить.

Кевин советовал мне не исследовать Айдлвуд, говорил, что я проникнусь очарованием здешней жизни во время службы.

Херня.

Лучший способ понять этот город – увидеть его таким, какой он есть, не только на проповедях и таинствах. Терпеть фальшивые улыбки и вопросительные взгляды проще, когда чувствуешь, что понимаешь этих людей.

Через месяц я должен начать службу, доказав свою ценность числом привлеченных последователей. Но сидя здесь, я задаюсь вопросом: что заставило меня взяться за это? Мои отношения с религией всегда были в лучшем случае натянутыми, никогда не обозначенными четко.

Если бы это не было ради практики в церкви, я уверен, что бросил бы религию совсем.

Изначально идея посвятить себя какой-либо религии звучала странно.

Нюхать кокс с кофейного столика в своей казарме, пока учишься убивать людей как можно эффективнее, казалось более подходящим вариантом.

Трахать женщин, ходить на работу, избивать в кровь тех, кто не так на меня посмотрит.

Ты мне скажи, может ли все закончиться хорошо для человека с такими жестокими наклонностями?

Когда смотришь, как прямо перед тобой истекают кровью твои друзья-солдаты, трудно верить, что Бог существует. Я отринул Его свет, ушел в мрачные глубины своей души и поддался всем своим порокам. Но, оказавшись лицом к лицу со смертью, я понял то, что следовало.

Когда не остается ничего, ты обращаешься к тому, кто наверху – это инстинкт. Но прикидываться, что я без греха? Это почти смешно. Слушать исповеди, отпускать грехи, будто бы это освободит от тяжести зла – все это казалось мне несколько глупым.

Но вот я здесь, готовый очистить совесть любого, кто войдет в Сент-Майкл.

В семинарии говорили, что все просто.

Служи Господу.

Кайся в грехах.

Веди добродетельную жизнь.

Крутя на пальце золотое кольцо, я вспоминаю, что тяжесть моей клятвы Богу порой может быть непосильной.

Жизнь без греха.

Неужели кто-то способен отвернуться от своих самых тайных желаний?

Страдает ли Кевин от своих искушений? Он никогда этого не показывает, всегда внешне демонстрирует спокойствие и стойкость. Мне интересно, за закрытыми дверями сражается ли он с теми же демонами, что и я? Нашел ли он способ заткнуть их, или же он лучше скрывает борьбу?

Я почти желаю, чтобы кто-то согрешил передо мной просто чтобы доказать, что он человек.

Все это игра, если смотреть с моей точки зрения.

Я играю роль длани Господней, пока сражаюсь со своими демонами в одиночестве. Они приходят ко мне за отпущением грехов, чтобы сдаться дьяволу уже на следующей неделе. Все это большая игра.

Награда? Если повезет, следующая жизнь.

Я считаю католицизм средством найти покой – ни больше ни меньше.

Если я умру и не будет ничего – по крайней мере я пытался стать лучше.

«Пытался» – главное слово.

Притворяться, что я идеален, как некоторые из этих богатых скотов, невозможно.

Я опускаю голову, когда кто-то идет мимо столика, за которым я сижу, стараясь не быть замеченным.

Новое лицо в таком маленьком городе?

Они узнают все о моей жизни за несколько телефонных звонков, уверен.

Такому ветерану войны, как я, почти лицемерно рассказывать о воле Господа.

Я стою на кафедре, осуждаю смерть и грех, зная, каково отнимать жизнь собственными руками.

Кем это делает меня?

Неужели я – такая же фальшивка, как и остальные в этом городе?

Я делаю резкий вдох, прохладный воздух бьет мне в легкие, напоминая о приближающейся осени.

Я верчу распятие на цепочке, чувствуя, что моя кожа уже начала раздражаться от трения.

Боль – это хорошо.

Это напоминание о том, что я чувствую еще хоть что-то.

Глядя на листья, летящие над дорогой, я откидываюсь на стуле, вытягивая ноги насколько это возможно и разминаю шею, чтобы облегчить боль из-за долгой езды. Все, что у меня есть, лежит в машине у отеля.

Обводя пальцем круглые ожоги на своей руке, я фыркаю от их вида.

Если бы мой отец был жив, что он сказал бы теперь?

Отчитал бы меня за то, что я оставил армию? За то, что выбрал путь религии вместо того, что он навязал мне?

Трудно сказать. Зная его, скорее всего, избил меня в любом случае.

Вот поэтому и противно. Такой человек, как мой отец – порочный до предела, – мог избивать своих жену и сына и все равно приходить в церковь по воскресеньям, как-то убедив себя, что отправится в рай благодаря милости Господа.

Это лазейка в системе.

Как бы ты ни был мерзок, полагается верить, что ты заслужишь прощения, если посвятишь жизнь Господу.

Херня.

Может, поэтому я и выбрал стать Его дланью.

Уставившись на дно моего стаканчика, я чувствую раздражение. Стаканчик пуст, как и это мгновение. Я бросаю его в мусорку и решаю, что прогулка поможет прояснить мысли.

Сунув руки в карманы, поворачиваю к парку в центре города. Я все еще погружен в свои мысли, когда слышу всхлип, тихий, но более чем реальный. Он останавливает меня.

Шум усиливается, это смесь вздохов и шмыганья носом, которая обостряет мои чувства. Я окидываю взглядом пустой парк, пытаясь найти ее источник.

Там, в относительно скрытой части парка, я замечаю фигуру на скамейке: капюшон натянут, спина развернута. Всхлипывания высокие, тело слишком мало, чтобы быть мужским.

Уходи, Роман.

Я продолжаю идти вперед по тропинке, но сдавленные рыдания усиливаются, поднимая волоски на моей шее.

Звук задевает что-то глубоко во мне – он похож на голос моей матери, когда отец был слишком жесток с ней. Боль в женском плаче не спутать ни с чем, ее голос срывается, тело дрожит.

Прикусывая щеку, я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.