Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 6

Кемаль ловко выдернул клинок, вытирая его о гриву коня, и истошно, перекрывая шум толпы, закричал:

— О, горе! Шальная пуля неверных! Великий визирь убит! Спасайтесь, братья!

Тело второго человека Османской империи с глухим стуком рухнуло в придорожную пыль, и уже через мгновение сотни копыт обезумевшей, бегущей армии начали втаптывать его в землю, стирая в кровавую кашу память о том, кто еще утром повелевал судьбами миллионов.

А в это время отряд конных, ряженных под турок, только ждал отмашки, чтобы прибыть к месту. В таком хаосе уже никто и не спрашивал, с какого полка, что за отряд… Так что несколько часов эти воины просто шли в толпе.

Нужна была армейская и личная казна визиря. А визирь не нужен был.

Зачем он, такой деятельный, когда война только набирает обороты? Когда России нужно свалить этого Левиафана — Османскую империю? А там еще и европейцы собираются действовать, пользуясь возможностями, пока Россия занята.

Глава 3

Москва.

29 августа 1726 года

В моей прошлой жизни, когда дело доходило до извечного экзистенциального спора между петербуржцами и москвичами, я чаще всего вставал на сторону последних. Вот только Москва моего будущего и нынешняя, предстающая сейчас перед глазами, — это две совершенно разные реальности. Настоящая катастрофа из кривых улочек и вечной распутицы.

Да, Китай-город стоит на своем месте, никуда не делся. Высится и Кремль. Правда, сейчас он откровенно неухоженный, обшарпанный и лишенный того глянцевого лоска, к которому я привык в другом времени.

Но стоит ли вливать в него колоссальные средства прямо сейчас? Положа руку на сердце — нет. Тратить скудную государственную казну исключительно на наведение красоты — едва ли не самое глупое вложение для империи. В конце концов, в этом суровом веке туристов арт-объектами и вылизанными достопримечательностями не заманишь.

Кому надо — и так приедет. Туризм нынче дело непонятное, диковинное. И действительно, сегодня в плотной столичной толпе можно было с легкостью встретить немало иностранцев. То и дело слышалась частая немецкая речь, что удивительно — резкая английская, и чуть реже проскальзывал французский говор.

И вот этот последний момент я откровенно упустил. Когда Бестужев в своих сухих докладах упоминал о намечающемся росте потока французских переселенцев в Российскую империю, я не придал этому ровным счетом никакого значения.

В самом деле, мало ли? Ну приехало сто-двести человек за год. По меркам нашей иммиграционной политики — сущая статистическая погрешность, ничтожная капля, недостойная пристального государственного внимания.

Но сейчас эту позицию требовалось жестко переосмыслить. В конце концов, мы балансируем на грани полномасштабной войны с Францией. Будь у меня в резерве еще одна армия, сопоставимая с той, что вырвала кровавую победу на Перекопе и прямо сейчас с боями форсирует холодные воды Днестра, — моя политика в отношении французов была бы куда как более жесткой и бескомпромиссной.

Но силы государства нужно оценивать предельно адекватно, а не руководствоваться эмоциями. Правду говорят: месть — это блюдо, которое нужно подавать ледяным. Вот и мы выдержим паузу в морозильнике, чтобы потом как следует ударить по французским щам.

Своих фельдъегерей, указ о создании службы которых я подписал не так давно, я загнал до мыла. Как только узнал, что началось Генеральное сражение — а весть об этом примчалась ко мне всего через двое суток после первых залпов, — я тут же сорвался с места. Условно подпоясавшись, словно бы нищий, на ходу, практически не взяв с собой никакого обременительного имущества и обоза, ринулся на север.

Если бы я просто ехал по тракту, то измученные курьеры могли бы нагонять меня, привозя пропахшие порохом депеши. Они бы докладывали о том, как отчаянно и героически рубилась русская армия, и обрушивали бы на меня страшные цифры: мы потеряли более шестнадцати тысяч убитыми и ранеными. Эта беспрецедентная, принципиальная кровавая заруба могла заставить меня всерьез сожалеть о своем решении отдать войну на откуп военным. Решение все же правильное, расчетливое, но совершенно не соотносящиеся с человеческими эмоциями.

Хотелось самому оказаться там, посмотреть своими глазами, как все это происходило. Но увы, далеко не все хотелки, даже если ты император Российской империи, способны претвориться в жизнь.

Так что на пути к Москве я то и дело получал подробные реляции о состоянии дел на фронтах. Правда, этот поток донесений иссяк ровно тогда, когда я пересек границу с Речью Посполитой и по Днепру, на скоростной и веселой галере — крепких гребцов которой за их мощные голоса впору было отдавать в театр или хоровое пение, — направился в Могилев.

Разрешение на проезд через уголок Речи Посполитой я получил от своего венценосного брата, короля Польши — Августа III. Такой маршрут не мог быть не согласованным с ним. А я присматривался к людям, старался лично прочувствовать настроения. Тут не мало сочувствующих России, особенно, как мне кажется, это усиливается на фоне упадка Речи Посполитой, и явного возвышения Российской империи.

Август даже так снисходительно извинялся, что не может встретиться со мной нигде на пути — ни в Могилёве, ни в Орше, куда я и собирался проследовать, чтобы далее, по устланным трактам, отправиться в Москву. Он обещал выслать человека на стык пути, чтобы мы виделись, но сам при этом не выказывал особой радости по поводу нашего визита. Я, в ответ, не распускал эмоций и принял тактичное молчание: не подался на слёзы, просто принял решение. Шутка…чего это мне рыдать, что не встретился с королем.

Я дал распоряжение проверить, действительно ли положение у моего венценосного, одновременно, саксонского друга — в каком-то смысле истощённое и воплощающее собой угрозу для Речи Посполитой — столь же плачевно, как его лицемерные обещания. Ведь это не просто бытовое дело — здоровье короля и стабильность союза здесь переплетены.

Знали бы поляки, какие мысли и решения будят во мне эти обстоятельства, то, может быть, сами молились бы Богу, чтобы Господь продлил дни Августа III, чтобы он ещё держался на ногах и не подал знак слабости.

И вот я в Первопрестольной. Город так взбесил, что я тут же, даже и не встретившись с московскими элитами, потребовал «Генеральный план застройки Москвы». Тот план, на который уже пошли деньги из казны. Большие, я бы даже сказал, что огромные средства. Сродни тем, которые тратятся сейчас на строительство Петербурга. А это сотни тысяч рублей, больше миллиона.

Кабинет, который мной выбран рабочим, был просторным, даже с большими окнами, как я люблю. Перестроили частично Грановитую палату и мои покои. Точнее, сделали ремонт.

Я вновь взглянул на план перестройки Москвы. Мой тяжёлый вздох мог бы красноречивей любого описать всё моё отношение к этому плану — он подогревал гнев и одновременно давал понять, что без холодной головы двигаться дальше опасно. Уже дважды я прогонял мысли о том, чтобы вызвать составителя проекта и наглядно разобрать перед ним каждое решение — чтобы не доводить до того, чтобы итальянцам пришлось получать по морде из-за ошибок и перегибов.

— Вот скажи, Алексей Васильевич, — обратился я к своему секретарю Макарову, который сидел в сторонке и явно дремал, — да не спи ты! Мы же не котики на тоскливой печи — много дел, много рисков. Захрапишь, по рылу дам!

— Простите меня, Ваше Императорское Величество, — начал Макаров, поддирая усталую улыбку. — Ночь не спал, пока составлял график ваших аудиенций. Столько переговоров, кого в первую очередь.

— Денег взятками много взял?

— Столько обращений и столько просьб зашло в канцелярию… — ухмыльнулся он. — И вот уже думал, что мы с вами можем заложить целый линейный корабль, если так пойдёт и дальше.

— И назвали бы мы его тогда Адмирал Макаров, — внезапно пробил я шутливую мысль, и в голове мелькнуло имя участника Русско‑Японской войны.