Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 25

— Пройдитесь перед стенами, — негромко, но внятно распорядился Дмитрий Леонтьевич, обращаясь к Нинуа, которая тут же стала переводить команды на язык своих воинов. — Медленно, демонстративно, чтобы всех хорошо видели. Потом уходите в лес, там перебегаете в другое место и снова выходите к стенам с другой стороны. И так несколько раз, меняя направления. Чтобы те, кто в крепости, подумали, что вас здесь собралась больше тысячи, что вы окружили их со всех сторон, что у них нет шанса.

Нина быстро поняла задумку своего мужчины — её глаза сверкнули, и на лице появилось выражение восхищённого понимания. Военная хитрость, обман, который не стоил ни одной жизни, но мог принести победу без боя. Она подарила Дмитрию Леонтьевичу такую яркую и ослепительную улыбку, что он невольно зажмурился, словно взглянул на солнце в полдень. Это была улыбка не просто влюблённой женщины, а той, кто нашла в своём спутнике не только возлюбленного, но и достойного союзника, человека, чьим умом и знаниями можно воспользоваться, чтобы защитить свой народ.

— Ты хитрый, как дух моря, — прошептала она на своём языке, и в словах этих звучало восхищение. — Мы победим, не пролив крови. Это будет правильная победа, та, которую одобрит Лоно.

Она развернулась к своим воинам и начала отдавать распоряжения. Голос её звучал звонко, властно, и мужчины слушали, кивали, расходились группами. Дмитрий наблюдал, как они движутся — быстро, слаженно, бесшумно.

Охотники, следопыты, те, кто с детства учился читать лес, скрываться в тенях, появляться там, где их не ждут. Для них эта задача была проще, чем для любого обученного солдата, потому что солдат привык к открытому строю, к барабанному бою и развевающимся знамёнам. А эти люди умели воевать иначе — хитростью, терпением, неожиданностью.

Первая группа, человек двадцать, медленно прошла перед крепостной стеной, держа ружья наперевес. Они шли гордо, вызывающе, и Дмитрий видел, как из бойниц высовываются стволы мушкетов, как мечутся за частоколом тени защитников. Но выстрелов не последовало — может, боялись спровоцировать штурм, может, берегли порох, а может, просто растерялись.

Группа скрылась в чаще, и через несколько минут с другой стороны укрепления показалась ещё одна — чуть меньше, человек пятнадцать, но двигались они так же демонстративно, с шумом, колотя копьями по деревьям, издавая гортанные кличи. Потом скрылись и они, а появилась третья группа, и снова с иной стороны.

Расчет был не то, что местные аборигены для русского глаза были почти что все на одно лицо, особенно с расстояния. Так что одни и те же воины сделали три проходки, увеличивая в три раза настоящее число воинов. А еще и ружья на показ держали, пистолеты.

Овцын почти физически ощущал нарастающую панику за крепостной стеной. Сколько их там думали теперь? Сотни? Тысячи? Неведомая орда дикарей, вооружённых не только копьями, но и ружьями, умеющих стрелять залпами, как регулярные войска. Кошмар любого гарнизонного командира.

— Достаточно, — наконец сказал Дмитрий Нинуа, когда манёвр повторился в четвёртый раз. — Теперь уводи людей. Быстро, но без паники. На север, как договорились. И пусть оставят следы, много следов, чтобы казалось, будто прошла целая армия.

Воительница кивнула и подала условный знак — протяжный свист, похожий на крик какой-то птицы. Воины начали стекаться к ней, выходя из леса небольшими группами. Строя не было — зачем, когда идут своими тропами? — но в их движениях читалась дисциплина, подчинение единой воле.

Дмитрий шёл рядом с Ниной, и на душе было тревожно. Он выиграл время, избежал кровопролития, но это была лишь отсрочка. Рано или поздно Шпанберг вернётся, узнает о случившемся, и тогда…

Тогда придётся делать окончательный выбор. И Овцын всё ещё не знал, каким он будет.

Глава 11

Вена.

2 сентября 1726 года.

Карл Шестой пыхтел и кряхтел, надсадно, с хрипом, пытаясь выжать из себя последние силы. Жилы на шее вздулись, лицо покраснело, пот выступил на лбу крупными каплями. И словно бы чем громче он произносил различные междометия — в том числе и непристойные ругательства, которые никогда не позволил бы себе в присутствии придворных, — тем больше, как ему казалось в отчаянии, было у него шансов выполнить свой супружеский долг. Хотя бы в этот раз. Хотя бы сегодня.

Под ним, на мягких пуховых перинах, накрытых тяжёлым шёлковым покрывалом с вышитыми золотом имперскими орлами, лежала неподвижно, словно восковая кукла, уже не молодая — да что там, можно прямо сказать, что старая — женщина. Ей было всего сорок три года, но выглядела она значительно старше.

Десять беременностей, из которых лишь три закончились рождением живых детей, бесконечные выкидыши, мертворождённые младенцы, горе, разочарование, унижение — всё это измотало её настолько, что никакие косметические процедуры, никакие ухищрения придворных цирюльников и лекарей уже не могли спасти быстро увядающую красоту. Кожа потеряла упругость, под глазами залегли тёмные круги, волосы потускнели и начали редеть.

Но она была под ним, а он не хотел смотреть на ту, с кем таинство венчания, да и многое другое, связанное с политикой, даже с самим фактом существования державы, предписывало иметь близость. Мерзость… такое чувствовал император. Полное безразличие и смирение — это то, что чувствовала она.

Императрица Священной Римской империи Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская безразличными, потухшими глазами рассматривала расписной потолок их с императором спальни для супружеских встреч. Фрески изображали аллегорические сцены — торжество добродетели, плодородие земли, благословение небес. Ирония была почти невыносимой.

Но единственно, что ее смущало, так это тяжесть на ней, ну еще и капли пота, которые падали со лба ее супруга ей в глаза, мешая рассматривать фрески. Или это все же слезы? И то и другое.

Спали они уже давно раздельно — больше десяти лет, — и это помещение, холодное, несмотря на горящий в камине огонь и тепло за окном, было порой единственным местом, где она могла увидеть своего мужа хотя бы раз в неделю. А в последнее время — и того реже. Месяцами Карл не вызывал её. Придворные шептались. Послы доносили своим дворам. Династия австрийских Габсбургов угасала.

Впрочем, она уже и сама не стремилась к общению с супругом. Более того — порой ловила себя на мысли, что ей отвратительно, физически противно ложиться с ним в одну постель. Его запах — кислый, старческий, несмотря на обилие духов, — его тяжёлое дыхание, его неуклюжие, всё более бессильные попытки исполнить то, что от него требовалось, — всё это вызывало в ней лишь усталость и брезгливость.

Вот только с самого раннего детства, с тех пор как её, четырнадцатилетнюю девочку, выдали за тридцатидвухлетнего вдовца-императора, её убеждали — как сказали бы в далёком будущем, программировали, вбивали в сознание молотом и наковальней, — что жена должна, она обязана беспрекословно выполнять свой долг перед мужем. И рожать ему детей. Лучше, конечно же, сыновей. Наследников. Продолжателей рода. Будущих императоров.

С последним Елизавета не справлялась. Детей рожала — трёх дочерей, живых, — но всё девочки. Мария Терезия, Мария Анна, Мария Амалия. Ни одного мальчика. Ни одного наследника мужского пола. А в последнее время она и вовсе не могла забеременеть, сколько бы ни старались оба. Впрочем, и Карл уже не всегда — всё реже и реже — мог исполнить свой супружеский долг. И то после литров противных микстур, которые по мнению врачей должны воскресить ту часть тела монарха, которая уже мертва.

Осознавая, что терпит очередное унизительное фиаско, император величайшей, как многие всё ещё по инерции считали, державы в Европе, так и не слезая со своей недвижимой, безучастной жены, вновь стал лихорадочно вращать головой, рассматривая картины, которые держали вокруг ложа застывшие слуги. Шея хрустела при каждом повороте. Карл морщился, кряхтел, пытался сосредоточиться.