Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 22

Их кровь лежала на совести Шпанберга. Но и на его, Овцына, тоже. Потому что он не смог их защитить.

Ну и любовь. Куда же без неё? Его Наденька, как он называл её по-русски, пытаясь научить русскому имени. Она убила одного из стражников. Овцын узнал об этом три дня назад.

Далеко не все солдаты прибывшей на остров роты оказались заодно со Шпанбергом. Кое-кто сочувствовал Овцыну. Кое-кто тихо, шёпотом, передавал новости. Так что кое-что доносилось и до ушей лейтенанта.

Надю, его гордую, непокорную почти что жену, попытались изнасиловать. Она убила одного. Ножом, который всегда носила за поясом, подарком Овцына. Быстро, бесшумно, как убивает раненая пантера. Когда Овцын услышал об этом, он не испытал ужаса. Не испытал отвращения. Он испытал гордость. И ещё большую любовь.

Его женщина. Его воительница. Он сжал кулаки. Подошёл к стене. Выглянул в щель между досками. Снаружи стояли двое часовых. Сонные, скучающие. Один курил трубку. Второй ковырял в зубах щепкой.

— Сегодня ночью, — тихо произнёс Овцын, не оборачиваясь. — Когда смена поменяется. В третьем часу ночи. Охрана самая вялая — устали, хотят спать. Вот тогда и уйдём.

— Как? — так же тихо спросил сержант. — Дверь на засове. Окно узкое — не пролезть. А если шум поднимем — сбегутся.

Овцын обернулся. На лице его играла странная, почти хищная улыбка.

— А мы шума поднимать не будем, Кузьмич. Я уже всё придумал.

Зная взрывной характер своей невесты, Дмитрий Леонтьевич предполагал, что, возможно, вышло какое-то недопонимание. Что ей оказывали знаки внимания — может быть, слишком настойчивые, грубые. Может быть, делали непристойные предложения.

Но вряд ли всё же солдаты дисциплинированной роты покушались на девичью честь туземки, которая имеет столь серьёзный статус. Ссориться с которой просто отчаянно глупо. Всё же она королевских кровей — дочь вождя. А Колониальный устав предписывает, что все такие знатные люди являются по умолчанию дворянского происхождения, со всеми правами и привилегиями. Трогать её — всё равно что трогать русскую дворянку. Преступление. Суд. Каторга.

Овцын сжал кулаки. Представил, как те трое тащили её в лес. Как она сопротивлялась. Как хваталась за нож… Нет. Думать об этом сейчас нельзя. Сейчас нужно действовать. Он конечно же всё равно был на стороне своей любимой. Безоговорочно. Что бы ни случилось — она права. Они неправы. Всё просто.

— Недолго осталось до ночи. До вечери, — тихо произнёс он, глядя в окно, где небо уже начинало розоветь от заката. — Вот когда похлёбку нам принесут — тогда и будь готовым.

Сержант только кивнул. Лицо его было спокойным, даже безразличным. Старый солдат, повидавший многое. Драка, побег — обычное дело. Не первый раз.

Не прошло и двух часов, как дверь избы отворилась. Спокойно, вальяжно внутрь зашли двое. Один был мичманом — молодым, лет двадцати с небольшим, с пухлым добродушным лицом. Второй — рядовым морской пехоты, здоровенным детиной с квадратной челюстью. Он-то и нёс еду.

Причём в двух глубоких деревянных мисках была совершенно разная пища. Лейтенанту — густая похлёбка с мясом, свежий хлеб, варёная картошка, даже яблоко и мед. Сержанту — жидкая баланда, сухарь. Явно давали понять, что Овцын якобы не заключённый. Его кормили от пуза, чтобы задобрить, чтобы склонить к переговорам.

— На стол еду ставьте. Нынче противиться не буду, всё съем, — спокойно сказал Дмитрий Леонтьевич, указывая на небольшой столик — скорее приколоченную доску на стене.

— Вот то-то и верно, господин лейтенант! — с неподдельной, даже можно было бы сказать, чуть ли не детской радостью откликнулся мичман. Он поставил миски, выпрямился, улыбнулся широко. — А господин командующий уже спрашивал — разумелись ли вы, образумились? Я передам, что вы готовы говорить? Вот как прибудет, так и поведаю.

Мичману было лет девятнадцать. Из мелкопоместных дворян где-нибудь под Псковом. Получил чин по протекции дальнего родственника. Служил исправно, но без огонька. И вот тоже его крайне тяготила, заботила та ситуация, при которой он вынужден был быть сторожем у русского офицера — который, по слухам, на самом деле добился здесь многого.

Построил хороший, правильный острог. Даже можно сказать, что полноценную крепость. Наладил отношения с туземцами. И далеко не все в гарнизоне считали, что с местными можно обращаться как с рабами. Но приказ есть приказ. А уж Шпанберга не забалуешь — того, кто посмеет возражать, самого к столбу поставит.

Овцын медленно кивнул. Взял ложку. Попробовал похлёбку. Кивнул одобрительно.

— Хорошая еда. Спасибо. Передайте господину Шпанбергу, что я готов говорить. Завтра. Когда он вернётся.

Мичман сиял.

— Вот и справно! Вот и славно! Я сейчас же…

Как только он повернулся к двери — Овцын кивнул сержанту.

Всё произошло в одно мгновение.

Блудов, молча, как тень, сорвался с места. Резкий, точный удар в челюсть мичману — и тот, даже не вскрикнув, осел вдоль стенки, глаза закатились. Старый солдат не всплоховал — опыт есть опыт — и тоже одним ударом, коротким, в солнечное сплетение, послал в беспамятство здоровенного матроса. Тот охнул, согнулся пополам и рухнул на пол, как мешок с песков.

Тишина. Только тяжёлое дыхание.

— Силён ты, Кузьмич, — негромко, с восхищением произнёс Овцын, глядя на старого солдата. — Не растерял хватку.

— Да что там, ваше благородие, — буркнул сержант, потирая кулак. — Мальчишки. Одним духом.

Они быстро, без лишних слов, засунули мясо и хлеб, а также с десяток варёных картофелин в узелок. Разоружили матроса и мичмана — забрали два пистолета, два ножа, пороховые сумки. Связали их ремнями, заткнули рты тряпками. И, прислушавшись у двери, шмыгнули наружу.

Стояла кромешная тьма. Ночь опустилась быстро, как всегда в этих широтах. Луны не было — новолуние. Только звёзды, холодные, равнодушные, мерцали в небе. Они становились вне закона. Но был нюанс… и не один.

Глава 10

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

Овцын прекрасно знал, что Мартын Петрович Шпанберг сейчас на выходе. Лично пошёл усмирять какую-то деревушку — ту, что стала было лояльной Российской империи, но теперь явно враждебно настроенная по отношению к оккупантам. К тем, кто мог бы стать хозяевами этих земель — или, что правильнее, братьями для местных туземцев. Разница существенная. Пусть по сути эти два подхода внешне и близки друг к другу, внутри — пропасть. Одно дело — завоевать. Другое — породниться.

Шпанберг выбрал первое. Овцын — второе. Вот, в том числе, в чём корень их конфликта.

Ну а дальше… Начальство ушло — и крепость словно бы выдохнула. Службу стали нести из рук вон плохо. Так что достаточно было скрутить всего лишь одного дремлющего возле ворот караульного — ударили его рукояткой пистолета по затылку, связали, сволокли в тень, — чтобы потом эти ворота открыть. Тихо. Медленно. Скрипнули петли — но не слишком громко. Никто не услышал.

Овцын бежал, пригнувшись, быстро, бесшумно. Следом за ним, чуть отставая, но упорно, бежал сержант Блудов. Дыхание его сбивалось — старость давала о себе знать. Но он не жаловался. Зубы стиснул и бежал.

Они уже почти достигли зарослей — там начинался лес, густой, непроходимый, где можно было затеряться, — когда вдруг за спиной грянул колокол. А скорее, просто корабельная рында, подвешенная у крепостных ворот. Стала бить — тревожно, резко, отрывисто — и своим звоном оглашать округу внутри крепости и снаружи.

Побег обнаружили. Быстро. Слишком быстро. Или дело было не в том, что Овцын бежал?

— Что-то неладное, — сержант остановился, словно бы собака, повёл носом, принюхиваясь. Чуйка старого солдата, повидавшего сотню засад.

Овцын тоже замер. Да и его собственная чуйка завопила, заорала внутри — тревога, опасность, враг рядом!

Одновременно с тем, как он наставил пистолет в сторону кустов, оттуда показалось остриё копья. Длинного. Тёмного. С перьями на древке.