Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 14

— Ух, Матерь Божья! — это самое безобидное, что звучало даже вокруг меня, где были собраны люди от науки или придворные. И уж им-то следовало культурно выражаться.

А чаще всего слова были совсем другими. Я бы даже сказал — полная противоположность принятому в приличном обществе лексикону. Мат лился рекой, и даже князья, высшие чиновники не стеснялись в выражениях. Правда, не стоит забывать, что это общество было очень сильно извращено петровскими ассамблеями, которые только сейчас становились более приличными — но лишь немногим, потому как людей перестроить сразу нельзя. А закручивать узлы и вновь все менять я посчитал ненужным.

Да и весело на таких мероприятиях. Всегда можно узнать много нового, когда говоришь с пьяным. Я не пью. Мол, здоровье не позволяет. Впрочем, отчего же «мол»? Оно и не позволяет. А другие? Я решил, что пусть. Тем более, что таких непотребств, что были ранее, все равно не случается на ассамблеях.

Кто-то продолжал материться или взывать к Божественному, иные просто стояли с открытыми ртами, забыв даже перекреститься. А причиной было поднимающиеся вверх сразу три воздушных шара — причём как символ Святой Троицы, с ликом Иисуса правда все три. Так что и здесь есть определённая религиозная составляющая, правда, если уж откровенно, притянутая за уши.

Но народу нравилось. Видел я по лицам — восторг, смешанный со страхом. Как будто сам Господь решил явить чудо прямо здесь, на берегу Москвы-реки.

Воздушные шары на тёплом воздухе управлялись горелками — не столь совершенными, как я видел и которыми пользовался, когда дважды в своей жизни летал на таких воздушных шарах, но всё же это был очень серьёзный прорыв. Даже не то что воздушные шары полетели, а сами горелки. Пламя било вверх ровными языками, нагревая воздух в оболочке. Шары медленно, величественно поднимались над рекой. Один красный, второй синий, третий белый — цвета русского флага. Символика — наше все в деле пропаганды.

И это нужно было увидеть. Хотя сами по себе шары меня не вдохновляли, как горелки на них. Я уже предполагал, что нужно какой-то завод оборудовать под то, чтобы начать производство и керосиновых ламп, и примусов. Собственно, нужен и перегонный завод, чтобы керосин производить. На самом деле, для этого есть всё, кроме…

Как же мне порой коробит от этих вот «кроме». Всегда есть какое-то проклятое «но», которое тормозит прогресс. То денег нет, то людей, то технологий. И каждый раз приходится пробивать стену лбом, теряя время, силы, нервы. Нет, не столько мне. Я ведь даю техническое задание, говорю, что знаю, пусть и завуалированно это делаю. А изобретают другие.

У нас нет толкового стекольного производства. Так что лампы изготовить мы никак не сможем, пока не научимся делать нормальное прозрачное стекло — или хотя бы матовое, затемнённое, чтобы оно давало достаточно света и не было бесполезным предметом быта.

Во-вторых, у нас нет людей, которые бы занимались этим делом массово — конструировали керосиновые лампы или примусы, ставили производство на поток. Профессиональных рабочих нет. Действующие заводы испытывают серьезный кадровый голод. А тут новое. Кадры решают всё. И кадров катастрофически не хватает. Грамотных людей в России — капля в море невежества. Ничего… Работаем над образованием.

Ну да, в том числе и для этих нужд, чтобы с кадрами было как можно меньше проблем, мы сейчас и открывали университет. Пусть плоды придут не сразу. Пусть пройдут годы, прежде чем первые выпускники займут свои места в лабораториях и мастерских. Но без этого — никак. Без образования Россия так и останется варварской окраиной Европы.

В воздушных шарах были бесстрашные гвардейцы из полка почётного караула, которые нередко являлись первыми испытателями различных новшеств — и не только оружия, но и вот таких диковин, как воздушные шары. Я видел их лица снизу — бледные, напряжённые, но гордые.

Они знали: на них смотрит вся Москва. Они знали: один неверный шаг, одна ошибка — и смерть. Но они всё равно полетели. И полет их будет длиться минут сорок, достаточно, чтобы скрыться с глаз и уже там опуститься с небес на грешную землю.

Именно им была удостоена честь показать всему московскому обществу — и не только московскому, — какие у нас достижения. Какая у нас наука. Какое у нас будущее.

Шары поднимались всё выше. Толпа ахала. Кто-то крестился. Кто-то плакал. А я смотрел вверх и думал: это только начало. Совсем скоро Россия взлетит так высоко, что мир ахнет.

Или рухнет вниз — и разобьётся вдребезги. Третьего не дано.

Но я уже смотрел на Москву-реку. Смотрел — и опасался. Сердце колотилось где-то в горле, хотя внешне я сохранял невозмутимость. Несмотря на то что лето выдалось явно не душным и жарким, а природа Россию испытывала на прочность прохладой, река к концу августа изрядно обмелела. Дождей не было уже недели три, а может, и больше. Все приметы — а у нас «гидрометцентр» сейчас только на приметах и работал, то есть его не было абсолютно, — говорили, что скоро начнутся дожди. Но «скоро» — понятие растяжимое. А приметы — и вовсе…

А пока что река была мелкой, обнажившей илистые берега и потемневшие коряги. И по ней должно было пройти достаточно большое судно. Пройти там, где фарватер сузился, где глубина едва позволяла надеяться на успех.

Я поймал себя на том, что сжимаю перила набережной так, что костяшки пальцев побелели. Если судно сядет на мель — все эти показательные выступления превратятся в посмешище. Иностранные послы будут посмеиваться в кулак, да и свои злорадствовать втихую. «Вот, мол, к чему ведут все эти новшества. К конфузу и позору».

И вот из-за поворота показались вёсла и мачта относительно большой галеры. Такой, я бы сказал, класса «река — море». Судно двигалось медленно, осторожно, словно нащупывая дорогу. Вода вокруг бурлила, вспенивалась. Солнце било в глаза, отражаясь от мокрых досок и медных деталей оснастки.

И казалось бы, что абсолютно ничего научного здесь нет. Галеры как производились ещё тысячелетия назад, так и сейчас вполне себе строятся. Финикийцы, римляне, венецианцы — все они знали толк в таких судах. Однако если бы эта галера была всего лишь такой, как и множество других, то никакого смысла не было бы её сейчам демонстрировать на этом празднике науки и достижений России.

Я прищурился, всматриваясь в приближающееся судно. Толпа вокруг притихла. Только где-то вдали ребёнок плакал, да ветер свистел в снастях кораблей, пришвартованных к берегу.

За метров триста до причала, с которого мы наблюдали это представление, вёсла были уже спрятаны. И даже если не знать, что они были, не догадаешься, что галера приближалась к месту при помощи мускульной силы гребцов, теперь оставленных без работы.

Но не совсем. В этой конструкции был применён принцип самоходного судна, которое в иной реальности в конце XVIII века изобрёл — мысли, наверное, самый известный, по крайней мере нарицательный, изобретатель России — Кулибин.

Иван Петрович Кулибин. Механик-самоучка, часовщик, человек, который мог собрать из ничего что угодно. В той, другой реальности, его изобретения так и остались диковинками, не нашедшими применения. Здесь же — здесь они получат шанс. Если, конечно, я не облажаюсь.

Этот принцип в целом я понимал и знал, потому как история экономики хоть немного, но упоминала о подобном. Такими судами Кулибин хотел заполнить Волгу и сделать судоходство на ней без использования мускульной силы бурлаков — этих живых лошадей, которых десятками впрягали в лямки.

И вот кораблик вполне сносно передвигался. Медленно, конечно, но не так чтобы медленнее, чем при помощи бурлаков, которые тащат корабль даже не со скоростью человеческой ходьбы, а шаг за шагом, надрываясь, стирая плечи до крови.

И вот сейчас этот корабль без парусов, без вёсел шёл против течения вверх, закидывая вперёд якоря и подтягиваясь к ним. Механизм работал размеренно, почти бесшумно — только скрип блоков да плеск воды. Чудо? Нет. Научное изобретение? Ну, или не осмысленное современниками изобретение, которое способно удивлять и поражать.