Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 12

Мне всегда казалось, что настоящие, живые семейные узы проверяются предельно просто. Мерило одно: способны ли вы искренне, без внутреннего надрыва отдыхать вместе.

Можно вывезти своих детей в загородную резиденцию, словно отбывая тяжелую государственную повинность. Можно находиться рядом, но при этом оставаться глухим, совершенно не понимая чаяний собственных наследников. Не замечать, отчего они могут внезапно обрадоваться, а отчего — замкнуться в себе. И тогда они, эти маленькие заложники дворцового этикета, будут точно так же, в глухом напряжении отбывать свой сыновний долг на этих искусственных развлечениях. В золотых клетках не бывает счастливых семей, там растут лишь холодные чужаки.

Но сегодня все было иначе. Мы ели и пили без всякого чина, и я позволил себе абсолютную, почти преступную свободу в выборе блюд. На столах дымилась еда скорее откровенно вредная, нежели полезная. Чего стоил один только «хворост» — так при моем дворе прозвали тонко нарезанный и обжаренный в кипящем масле картофель. Мое личное кулинарное новшество, прообраз картофеля фри, который дети уплетали за обе щеки, пачкая пальцы в соли. Иногда можно, чтобы встречи со мной ассоциировались с праздником.

Запивали мы эту непритязательную, для человека из будущего и непостижимо новаторскую для нынешних людей, снедь шипучими, перегазированными лимонадами. А потом, когда сумерки начали опускаться на раскинувшийся прямо внутри стен Кремля небольшой сад, я лично встал к жаровне.

Я переворачивал на мангале истекающие соком куски мяса. Краем глаза я видел, как замершие в отдалении гвардейцы-преображенцы невольно сглатывают набегающую слюну от этого густого дыма. Ничего, мяса хватит на всех. У моей личной стражи должны быть свои, особые привилегии. Пусть потом рассказывают, как сам государь жарил для них шашлыки, и хвастаются, что ничего вкуснее в своей солдатской жизни они не вкушали.

— Антиох, — негромко позвал я, когда дети, раскрасневшиеся и счастливые, увлеклись танцами под «русский оркестр», как теперь называли ватагу музыкантов, залихватски играющих на балалайках и глиняных свистульках. — Мы все здесь можем развлекаться и отдыхать. Все, кроме тебя.

Кантемир подобрался, веселье слетело с него в один миг.

— Подробный доклад о воспитании и обучении будущего государя ты положишь мне на стол завтра. А сегодня я хочу услышать другое. Что ждет Россию, когда я отправлюсь на суд Божий?

— Государь… многая лета! К чему сейчас думать о смерти? — всполошился Антиох. В его глазах мелькнул неподдельный испуг.

— Ты сейчас о своем шатком положении при дворе беспокоишься или о моем здоровье печешься? — криво, без тени улыбки усмехнулся я. Родственничек через жену судорожно собирался с мыслями, пытаясь нащупать единственно верный ответ, но я жестко направил его: — Если я спрашиваю, значит, говорить нужно тотчас. Не юля. Я ценю тебя, Антиох. Но ты еще слишком молод и должен ясно осознавать, сколь великая честь тебе выпала: быть и оставаться в будущем наставником, а может, и другом наследника престола. Но при всем этом, — я шагнул ближе, тяжело глядя ему в глаза, — ты не перестаешь быть моим верноподданным. И если я только замечу что-то неладное… уж поверь мне на слово, даже горячо любимая мной твоя родная сестра тебе ничем не поможет.

Было отчетливо видно, как судорожно дернулся кадык на горле Антиоха. Он сглотнул, словно я только что вскрыл какую-то его страшную тайну или прошел в волоске от нее.

Господи, до чего же это черство, до чего тошнотно и горько — постоянно подозревать даже самых близких, самых талантливых людей в скрытых замыслах. Но с другой стороны, история, залитая кровью, безжалостно учит: именно те, кто стоит ближе всего, наносят самый верный удар. Ведь и Цезарь до последнего вздоха не ждал кинжала от своего любимца Брута. Трагедия абсолютной власти в том, что она выжигает доверие дотла.

— В последнее время, ваше императорское величество… — Кантемир шагнул ближе, встав вплотную ко мне у раскаленного мангала. Ночная тьма скрывала нас от пляшущих поодаль детей, и Антиох заговорил едва слышным, сухим шепотом: — Царевич наш юный все больше начинает заглядываться на девиц. Кровь играет. Это стало изрядно мешать нашим занятиям и наукам. И я хотел просить вашего негласного дозволения на то, чтобы…

Он осекся, не решаясь произнести это вслух. В тишине было слышно лишь, как шипит мясной сок, капая на раскаленные угли. Вверх взметнулся сноп рыжих искр, на миг осветив побледневшее лицо наставника.

— Дозволяю, — глухо, как сквозь толщу воды, ответил я, не отрывая взгляда от тлеющего жара. — Но с условием: чтобы ни одна девица не была принуждена или обижена. И чтобы это естественное познание не превратилось в грязную, загульную жизнь. А то только дай волю — вмиг распробуют и оскотинятся.

Наверное, я не самый правильный дед. По меркам моего прошлого века — так и вовсе преступник, толкающий подростка в постель. Но, с другой стороны, невозможно оставаться чистеньким и правильным во всем, когда ты тащишь на своем горбу такую кровавую и тяжелую махину, как Российская империя. Да, этому мальчишке, который только-только начал формироваться как мужчина, объективно рано вступать в половую связь.

Но я знал и другое. Страшное, продиктованное послезнанием. Взрослое, твердое мужское мышление не придет к тому, кто изнывает от нереализованной страсти, кому запретный плод застит разум. Природу не переломить через колено.

В той, иной реальности этот же самый парнишка сперва воспитывался в удушающей строгости, под давлением туповатых церковников и надменного Меншикова. Хотя последний вероятно хотел все же сделать из Пети императора. Вот только поздно было и методы не те и Остерман, бывший учителем в той реальности, интриговал… много факторов.

А когда Петр Второй дорвался до абсолютной власти, им стала руководить не государственная мудрость, а дикая, вырвавшаяся из клетки похоть. Желание наверстать упущенное, охота, пьянство и блуд. Он сделал ровным счетом то, что ему так жестоко запрещали в период созревания — и сгорел в этом угаре, не оставив наследника.

Я не допущу этого. Пусть тяжелая, обитая железом дверь к большому дворцу пороков и соблазнов будет приоткрыта сейчас, под моим контролем. А правильные, верные люди рядом с наследником вовремя подскажут, где заканчивается мужская утеха и начинается погибель.

Я повернулся к Кантемиру. Голос мой лязгнул металлом:

— И вбей ему в голову намертво: государь не имеет права руководствоваться похотью. Никакая женщина — если только это не законная жена, наделенная властью от самого императора — не смеет даже пытаться влиять на державные дела. Как, впрочем, и любой фаворит. Постель отдельно, Сенат — отдельно.

Кантемир коротко, понимающе кивнул.

— Девицу отберите сами, — процедил я, чувствуя, как внутри разливается горькая желчь от собственной циничности. — Проверьте лекарями так тщательно, чтобы, не дай Бог, никакой дурной болезни не принесла. А еще… чтобы всё было оговорено заранее. За поместье, за щедрое жалованье ее семье, за что угодно. Чтобы она сама шла на это с радостью. Не хочу я больше ломать чужие судьбы и плодить обиженных, особенно в таких… небогоугодных делах.

Я не стал говорить напрямую, но был уверен: умница Антиох Дмитриевич додумает сам и поймет мой скрытый мотив. Мальчишке нужна была спокойная, безопасная, не слишком эмоциональная связь с опытной женщиной, которая снимет напряжение, но не завладеет его неокрепшей душой.

Был и еще один, грязный политический резон. При дворах Европы и в московских палатах уже начинали ползти липкие шепотки. Если подрастающий наследник не проявляет интереса к женскому полу, мгновенно рождаются слухи о его мужском бессилии или, того хуже, о содомском грехе. Отмыться от такой грязи династии будет крайне сложно. Империи нужен был здоровый, полноценный будущий монарх. И ради этого я готов был взять на душу еще один грех.

Да там, в душе, по всей видимости такая толчея грехов, что может и не вместиться.