Патриот. Смута. Том 16 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 45

— Так все здесь мои пленники, а ты. — Я усмехнулся. — Я специально держал все от тебя в тайне, чтобы никто даже и не подумал о том, что захват Велижа наш с тобой и канцлером сговор. Это моя инициатива.

Он зло глянул на меня.

— Я, когда этот твой казацкий атаман сказал кратко… Возвращаемся. Обалдел. Вот честно, Игорь Васильевич. Не ожидал. Обманул ты меня. Ох обманул.

— Мы на войне. А тут побеждает тот, кто умеет обманывать.

— Мудрые слова. — Мотнул он головой. — Я все не привыкну что с виду тебе лет двадцать, если не меньше, а делаешь ты и говоришь так, словно… Словно опыта как у моего дядьки и меня вместе взятых. Отсюда и… — Он осекся, глаза опустил.

— Отсюда и зовут меня в ваших кругах ведьмак? Колдун? Или как там еще?

Он засопел, выдал после краткой паузы.

— Ты не гневись. А как иначе? Мы — то думали за тобой какой совет, люди многомудрые, боярская дума. А чем больше смотрю. — Он перекрестился. — Вот на тебя смотрю и словно с дядькой говорю. Человеком, который такого видел и достиг. И не верится. Ты же сам все. И Шуйского, и в Москве небось с Мстиславским, и с Жолкевским как-то… Дьявол. Даже не знаю как. Там же лучшие хоругви всей Речи Посполитой были. И Жолкевский не мальчик, опытный рыцарь, шляхтич, такой человек, которых мало. — Сапега показал ладони с растопыренными пальцами. — Вот… Вот десять на всю Речь Посполитую и то вряд ли сыщешь таких. Дядька мой, Радзивилл Сиротка, Ходкевич, ну… Я. — Он улыбнулся, а я понял, что себя в этот ряд он ставит только потому, что говорит сам. Все же он и Гонсевский были птицами меньшего полета. — Ну может… Лисовский и то… — Лицо Сапеги сменилось. — Ну и еще человек пять на западе в Польше. Все. Все! И ты вот в двадцать… Или сколько там тебе, бьешь одного из наших, опытных, лучших людей с лучшими рыцарями.

— Ладно. — Я поднял руку. — Мы от темы ушли. Гонсевский не должен взбунтоваться. Что мы можем еще сделать? Если с твоим гонцом Еву к нему послать, а? Что скажешь?

Сапега аж хрюкнул от удивления.

— Отпустишь? Еву?

— Мысль такая. Нужно показать шляхте, что я не враг. И Сапега не мой… Как бы так помягче сказать. Не мой подчиненный. Оно же не так. Я за свою землю, ты с дядькой за свою и за своих людей. — Начал я гнуть свою линию. — Сам говоришь, сын важно. А баба. Ну вдруг он там на стороне может заново жениться. А если женщина в мужа вцепится, она же за свою кровинку горло перегрызет.

— Перегрызет. — Сапега задумался. — Ох и перегрызет. — Покраснел. — Она такое сделает… Ты не поверишь, Игорь Васильевич, что она мне там на уши шептала.

— Поверю. — Хмыкнул я. — Они вчера с Анной похожий цирк для меня устраивали.

Ян Петр вскинул взгляд. Лицо его выглядело несколько кисло. Он — то думал, что все через него решается и он здесь самый главный для Евы человек. А оказалось, что… Напрямую у нее не вышло. А раз не вышло через меня, к кому еще идти?

— Так значит. Вот… — Он крякнул. — Вот Ева Пац-Гонсевская, шелудивая…

— Уймись, ясновельможный. — Я с трудом сдерживал смех. — Сам же говорил, ради сына она на все готова.

— Да честь мою…

Ооо… Честь шляхтича задело то, что шляхтянка вначале пыталась соблазнить меня, а потом уже его. Сильно задело.

— Мы здесь о делах государственных говорим. Делах Московского царства, русского и Великой Литвы. А Ева, один из ключиков.

— Ключик, замочек… — Зло проговорил он. — Она своим замочком — то… Приторговывает.

Я пропустил скабрезную шутку мимо ушей. Плевать я хотел на все эти дела. Важно то, что будет сделано.

— Ян Петр. Думаю ее с твоим гонцом отпустить. А может даже с небольшим отрядом шляхты, кто заплатить сразу сможет.

Глава 22

Сапега удивленно вскинул голову. Недоверчиво проговорил:

— Из них? Из пленных? Это…

— Отчего нет. Они же расскажут, как храбро сражались и как мы их одолели в честном бою. Ну или… Колдовством. — Ухмыльнулся я.

— Что есть, то есть. Они же мне уже тут такого порассказали, что каждый второй убил пятерых. А тот, который не убил, словно опоен злыми чарами был и усыплен.

Герои хреновы. Погуляли и решили, что все им можно. Но для моего дела так даже лучше, пожалуй. Они сами расскажут о славном сражении за Велиж, наврут с три короба и, поскольку выжили, отнесутся к ситуации, как к славному рыцарскому бою в их понимании.

— Смотри, Ян Петр. Они прибудут на сейм. С ними будет Ева, а это слезы женщины, у которой сын в плену. А они либо страху наведут на остальных, либо покажут, что милостив московский государь, то есть я. И ему кровь шляхты не нужна. Велиж же я не пожег. Стоит он. — Махнул рукой, благо стояли мы на ступенях бывшего замкового терема Гонсевских. — Не висят тут на каждом столбе шляхтичи и прочий люд мирный. Не горят костры. Тихо, мирно. Пришли заняли. Даже не убили особо никого.

Сапега вздохнул, пробурчал.

— Диву даюсь, как так вышло.

Я внимание не обратил, продолжал убеждать и забалтывать:

— А то, что я купить Велиж хочу, так это наш с твоим дядькой уговор. Дела господарей простых рыцарей не касаются, так? Пока занял, стоят тут мои силы. Все. Баста. Дело военное, потом может освобожу, а может нет. Нужно было пройти, я решил и занял. Прошел. Мы же рыцари, ясновельможный пан. Мы доброй саблей дело решаем.

Он явно сбился со своих мыслей. Заболтать его у меня начало получаться, давил потоком слов. А то Сапега все больше последние минуты думал о своих возможных любовных похождениях, а не о деле.

— В общем так. — Продолжал обрабатывать растерянного и сбитого Яна Петра. — План такой. Деньги или на худой конец расписки, заверенные ксендзом, как свидетелем о суммах выплат мне, господарю московскому, или временному воеводе Велижа Ивану Зубову за свободу шляхтичей. Желательно найти таких, у которых еще и родня в плену остается. Братья, дети, племянники. Чтобы не обманули. Десять штук. — Уставился Сапеге прямо в глаза. — Ты меня понял?

Он помедлил пару мгновений, собрался вроде бы.

— Да, десять… Десять думаю… Думаю да.

— Дальше. Ева Пац-Гонсевская, мать плененного мальчика. Плененного только для того, чтобы Великая Литва не погрязла сама в рокоше. Московский господарь, я то есть, так добр, что не желает перехода Смуты от нас к вам, людям литовским. Желает вам мира и процветания. А король ваш, Сигизмунд, желание это как раз разрушить хотел. В тщеславии и гордыне своей желал слишком высоко взлететь, пал, и всю Речь Посполитую, всю шляхту добрую, опозорил. Понял?

— Я… Да. — Сапега мотнул головой. — Опозорил, что есть то есть. Как король мог в плен попасть, он же… Он же не холоп какой. А раз попал, то доверился не тем людям. Иезуитам! Чтоб им пусто было. Проклятым! А может… может Гонсевский иезуит? А?

— Может. — Ухмыльнулся я. — Чего не знаю, того не знаю. Как раз на сейме спросить про это можно. Задать ему вопрос. А Ева, на сейме она лично… Эй! Ты меня слышишь⁈

Сапега красный весь стоял, думал о чем-то уже ином, злился, сопел.

— А, да… Отпустить десять. И Еву. Слушай, московский господарь, а что если я ей скажу, что… — Он дернулся, видимо решил некую для себя дилемму. Скабрезно, гаденько так улыбнулся. — Скажу ей, что я за нее договорился с тобой. Тебе — то что? Шляхте даже лучше. Шляхта силу за мной почувствует, что я с тобой… Не ты мне указываешь, что делать. А я на ситуацию повлиять могу.

Так-то плевать я на это хотел. Но, отчего нет. Если так повернуть, как Сапега заявил,оно даже лучше.

— Говори что хочешь. — Махнул рукой. — Дело только сделай. И чтобы утром она и десять панов, хотя бы восемь! Восемь! Сапега! Они уже подписав все бумаги, а лучше выплатив деньги, с двумя, тремя твоими вестовыми были готовы. Сделаешь?

— Да. — Он закивал головой. — Хорошая мысль, сделаю.

Не было у меня уверенности в том, что сейчас Сапега думал головой. Складывалось впечатление, что он искал компромисс между политикой семьи и своими плотскими развлечениями на текущую ночь.