Не тот год II (СИ) - Баковец Михаил - Страница 2

— А-а-а!

Удара в висок, отправившего его в беспамятство, он уже не заметил. Пришёл в себя от боли в ушах.

— Всё, Ванька, заканчивай ему уши тереть, он очухался, — услышал он голос сержанта, а затем и увидел его, склонившегося над ним. — Очухался, Ганс или как там тебя? А может Саша или Вилкас, а? Ты же из Бранденбурга, мил человек? А там ведь или наши, или литовские предатели служат.

Хайнрик промолчал. На нём не было ничего. Всю одежду вплоть до исподнего и медальона с него сняли, а руки и ноги связали. Не посмотрели на то, что у него запястье сломано.

«Нужно было глотать капсулу, а не за нож хвататься.», — с досадой подумал он. Вбитые рефлексы подвели. На нападение он ответил атакой, не подумав о последствиях. Слабым успокоением был тот факт, что уничтожили диверсантов и захватили их командира явно не простые красноармейцы. Их ждали у моста, это факт. Ждали давно, успев подготовиться.

Бойцы из Бранденбурга 800 не сдавались в плен. Захватить их можно только тяжелоранеными в бессознательном состоянии. У каждого при себе имелась ампула с сильнодействующим ядом. Вот только свою лейтенант Больгер проглотить не успел.

— Молчишь? — усмехнулся сержант. В его руке как по волшебству появился нож. Очень знакомый клинок. Ещё недавно он принадлежал самому Хайнрику. — Слушай расклады, немчура. Ты мне сейчас всё расскажешь: кого тут ждали, когда у моста появятся твои камрады, кто это будет и какие знаки с паролями они ждут. Если вдруг решишь поиграть в героя, то просто вспомни тех, кто оказывался на твоём месте в твоих руках. Многим из них удалось сохранить свои тайны? И сам ты такой же как те немногие молчуны или пожиже будешь?

Хайнрик вместо ответа плюнул в лицо большевику.

Тот вновь усмехнулся, вытер лицо ладонью, а затем обтёр ладонь о штаны. После чего перевернул немца на живот и схватил его за ладонь.

— А-а-а! — дико заорал лейтенант от страшной боли в одном из пальцев. Прижатый к земле и крепко связанный он не мог ничего противопоставить своему мучителю. Через минуту тот перевернул его обратно, немного подождал, чтобы немец пришёл в себя, а затем кинул ему на грудь что-то.

— Это только мизинчик. Пока, — сообщил ему сержант. — Немного постругал его, как карандашик. И вот решил показать тебе свою работу. Нравится? У хунхузов научился на Дальнем Востоке. Там такие мастера встречались, что труп могут заставить кричать от боли и вспомнить лицо повивальной бабки, которая его при родах принимала…

Хайнрик не мог отвести взгляда от того, что минуту назад было его пальцем. В какой-то момент его начало потряхивать.

— … а ещё у тебя осталось девятнадцать пальцев. Или всё-таки двадцать, — вновь к нему вернулся слух. Взглянув на сержанта, он увидел, как тот смотрит ему куда-то на низ живота.

— Я расскажу. Только прошу убить меня как солдата, — просипел немец.

— Расскажешь, куда ж ты денешься, мил человек, — покивал боец. — А коли наврёшь, то тебя отволокут вон в тот лесок, привяжут к дереву возле муравейника, вспорют брюхо и оставят умирать. А это произойдёт ой как не скоро. Пару дней будешь кричать, да только шиш кто тебя там услышит. А услышат, так максимум помогут пулей в голову, так как распоротые кишки ни один доктор не залечит.

— Я всё расскажу, — повторил сломавшийся лейтенант. Вся подготовка, стальной стержень характера сломались как спичка при виде отрезанного и очищенного до кости пальца. Собственного.

— Платон Кузьмич, а не чрезмерно вы с ним? — произнёс красноармеец, который находился вместе с сержантом, когда к мосту подъехали грузовики с диверсантами, после того, как пленник сообщил всё, что знал и был утащен бойцами куда-то подальше от моста.

— Вошкаются с ним пусткай другие, а нам нужно выполнить приказ. И как я это сделаю — моё личное дело, — отрезал он. — Ты думаешь, мне самому нравиться такое вот делать? Да только или вот такой палец, или нужно превратить его всего в кусок кровавого мяса. Ломает людей не только боль, но и вид своей крови, и мысли вот тут, — он коснулся пальцем виска, — где он представляет будущие пытки. Некоторых и пытать не нужно, достаточно нос разбить, описать что с ним скоро будут делать и дать немного времени всё в голове представить.

— Он же военный. Как и мы. Не рассказал бы, так его в расход по-простому и дальше сами, — продолжал хмуриться красноармеец. — Или в плен.

— Молод ты ещё, не знаешь, что такое война, — грустно сказал сержант. — Мы благодаря этому пальцу сохранили не одну жизнь у наших. А вот насчёт военного ты ошибаешься. Сейчас он не как мы. Ты какую на нём и остальных немцах форму видишь?

— Командирскую. Нашу.

— Вот о том и речь, Ваня. Солдат, который надел вражескую форму и пробрался в тыл чтобы совершить диверсию не попадает ни под одну конвенцию о военнопленных. Он как пёс шелудивый, которого хоть палкой забей, хоть в мешке в омуте утопи.

— Товарищ капитан…

— Всё, хватит, — резко прервал бойца «сержант». — Ступай к нашим и приведи на мост семерых. А я пока пойду переоденусь. Этого в грузовик и в тыл. Нам ещё есть о чём с ним поговорить. И раскидайте десяток трупов рядом с мостом, чтобы создать видимость боя.

Через полчаса вдалеке показался немецкий дозор на двух мотоциклах. Остановившись в полукилометре, они принялись рассматривать объект. «Сержант», уже переодетый в форму Больгера, взял свой автомат за ствол и поднял прикладом вверх. Чуть поддержав так, сделал несколько движений вверх-вниз. После чего повесил оружие на плечо и принялся ждать.

Один из мотоциклов тронулся с места и вскоре оказался рядом с мостом.

— Доброго дня, камрады! — крикнул пассажир, когда транспортное средство остановилось и смолкло.

— Доброго дня, фельдфебель, — на прекрасном немецком ответил ему «сержант». — Мост наш, можете передать, что колонны могут идти.

— Яволь, — козырнул мотоциклист. Было видно с каким облегчением он выдохнул, получив ответ. Возможно, не был до конца уверен, что под чужой формой скрываются свои. Как только мотоцикл укатил обратно, «сержант» крикнул в сторону блиндажа:

— Шилов, звони на батарею, чтобы готовились встречать фашистов! Скоро появятся, гады.

— Есть, товарищ капитан! — донеслось в ответ.

Через десять минут вдалеке загрохотали моторы и гусеницы. А ещё через пять показалась первая бронетехника с крестами на броне. Танки, несколько «двестипятьдесятпервых» и грузовики, которые тащили орудия. Впереди катили мотоциклы.

Капитан и несколько его бойцов так и стояли недалеко от моста, всем своим видом демонстрируя спокойствие.

Едва первый танк приблизился к мосту, как открыли огонь замаскированные советские «сорокопятки». Снаряды били точно и зло. За несколько секунд вспыхнули четыре бронированных машины с белыми крестами.

Красноармейцы мгновенно упали на землю и очередями из автоматов уничтожили мотоциклы с их экипажами. К ним присоединились пулемёты из замаскированных огневых точек, которые принялись уничтожать гитлеровцев, посыпавших наружу из «ганомагов» и грузовиков.

Новый залп противотанковых пушек — и появилось ещё четыре чадных костра. А потом ещё и ещё. Противотанкисты били быстро и метко с двух-трех сотен метров с другого берега реки. Немецкие танки не успевали их заметить, как получали «бээр двести сорок» в борт, в корму или даже в лоб, который не всегда выдерживал бронебойный подарок на столь губительно-близкой дистанции. Если танку требовалось два попадания или три, то артиллеристы не жалели снарядов. Иногда после попадания с танков отлетали экраны, усиливающие бронирование. И следующий выстрел из пушки уже насмерть разил тяжёлую машину. На столь близкой дистанции броня немецких танков не выдерживала такой горячей встречи.

Уже через минуту после первых выстрелов «сорокопяток» среди колонны и рядом с ней вспухли разрывы от мин БМ-37. Немецким «ганомагам» и «двойкам» порой хватало близкого взрыва от мины калибром восемьдесят два миллиметра, чтобы встать и задымить. Их броня не выдерживала крупные осколки. При прямом попадании машина мгновенно окутывалась огнём и дымом, а её экипаж погибал.