Вавилон и окрестности. Церковь между обществом и государством - Лученко Ксения Валерьевна - Страница 25

«Это все, что останется после меня»

Писатель Евгений Водолазкин весь свой роман «Авиатор» построил на этом сюжете: замороженного в экспериментальной «шарашке» на Соловках в начале сталинского террора молодого человека удается «восстановить» в Петербурге конца 90-х. Самая большая проблема, с которой сталкивается герой романа — пробуждение памяти и личности: разморозили вроде бы его, с его воспоминаниями о дачных вечерах, первой любви, революции. Но воспоминания эти настолько далеки, туманны и обрывочны, а жизнь, которой приходится учиться заново, настолько другая, что даже сам герой не уверен, что он — тот же самый человек.

Михаил Батин считает, что помимо крионики «можно сделать человекобот — собрать побольше сведений о человеке и научить компьютерную программу отвечать мыслями этого человека. Если я умру, я бы хотел, чтобы мои мысли и идеи существовали после меня. Поэтому, кроме криосохранения, большой шаг к бессмертию — это как можно больше оцифровать».

Цифровое наследство — возможно, единственное, что будет оставаться от человека. Нет больше ни бумажной переписки, ни фотоальбомов, ни тетрадей дневников — все хранится на жестких дисках, в облаках данных, под разными аккаунтами в соцсетях и почте. Личные архивы стали виртуальными, их не касалась рука живого человека, у них нет запаха, на них нет никаких материальных следов — почерка, потертостей, следов пролитого чая. Только оцифрованные образы, отражения ушедшей материальной и интеллектуальной жизни.

Вполне возможно, что искусственный интеллект и обучаемые нейронные сети вместе с развитием крионики или других биомедицинских технологий создадут цифровую копию личности, в которую будут загружены все воспоминания, опыт и мышление живого человека. Он будет реагировать так, как делал бы умерший, отвечать его словами, шутить его шутками. Потеря станет обратимой для друзей и близких. Но, если такая копия будет точным воспроизведением покойного, выживет ли его «я»?

На самом деле все сложные отношения между телом, мозгом, личностью, цифровыми копиями и биологическими останками в перспективе технологического бессмертия сводятся к переосмыслению того, что есть человек.

Digital-чистилище

Антрополог Сергей Мохов, главный редактор журнала «Археология русской смерти» и автор готовящейся к изданию книги «Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия», рассказывает, что преобладание материального утвердилось только с развитием научного мировоззрения в период Нового времени и эпохи модерна, когда стало «реально только то, что наблюдаемо». Это выражалось в том числе и в пышном украшении гробов и катафалков, появлении индивидуальных богатых склепов. Так создавалась иллюзия, что можно компенсировать биологический распад, избавиться от следов разрушения тела. Но похоже, что теперь возвращается средневековое понимание, когда «материя, хотя уже и не воспринимается как греховная, как источник падения, но снова оказывается не так важна индивиду в его развитии и познании».

Мохов говорит, что память — тоже изобретение модерна. Средневековый человек не мыслил категориями прошлого, настоящего и будущего и жил в постоянном ожидании конца света и Страшного суда. Ретроспективный взгляд на жизнь появился только вместе с протестантизмом, когда личный успех стал условием спасения. По словам Мохова — «сейчас память, как таковая, снова уходит. По крайней мере она сильно меняется. За тебя все делает диджитал, нет никакой необходимости помнить и воспроизводить то, что раньше помогали запоминать и воспроизводить письменные источники, а потом разные институты — музеи, библиотеки. Сейчас тебе Facebook напоминает, что ты делал год назад. Конечно, все эти изменения, пусть медленно, но меняют и похоронную индустрию. Что такое современные DIY-эко-похороны (DIY-культура — Do It Yourself или „сделай сам“ — прим. автора) на Западе? Кладется тело в саван и погружается в могилу, которая не имеет границ — на ней не ставят памятник. Специально открываются эко-кладбища, пространства нового типа, которые по своей структуре очень напоминают церковный погост Средневековья: главное там — не где человек лежит, не его индивидуальная могила, памятник, артефакт, но поминальная книга, которая содержится в храме. А у личности умершего есть вполне конкретное место пребывания — он находится в чистилище, пока его отмаливают. Сегодня роль чистилища начинает играть облако. Функция у него, конечно, другая, не связанная с молитвой, но структурно очень похоже».

Воскресение 3.0

На протяжении столетий за бессмертие отвечала религия. И сегодня в прейскурант похоронных контор всегда входят пункты «батюшка» и «отпевание». Парадоксальным образом кажется, что церковь осталась по отношению к смерти в эпохе модерна: как социальный институт, отвечающий за консерватизм, она стоит на страже «традиционных» похорон, где все внимание сконцентрировано на прощании с телом усопшего. Однако с точки зрения христианского богословия это не совсем так.

Доцент Московской духовной Академии, главный редактор портала «Богослов. Ru» протоиерей Павел Великанов говорит, что «христианство, и православие в том числе, четко разделяет отношение к телу усопшего и отношение к самому усопшему, к его душе и личности. Телу мы отдаем почтение как сосуду, в котором некогда находился тот, кого мы любим. Но не более того. Мы прекрасно понимаем, что в скором времени от этого сосуда ничего не останется. А будет ли это разложение в земле или сжигание в печи — какая разница? Да, церковь не приветствует кремацию, но по той простой причине, что она пришла из другой культурной и религиозной традиции. Сейчас эта атрибуция исчезла, и кремация допускается. Ведь сколько людей остались непогребенными, сгорели, утонули. Не имеет большого значения, что произойдет с тем, что неминуемо разрушается. Важно то, что остается, а не то, что исчезает».

Остается же не материя или не та материя. О воскресении человека, в которое верят религиозные люди, известно только то, как воскресший Христос описан евангелистами. Он ел, спал, давал себя трогать, но при этом мог одновременно находиться в разных местах, проходить сквозь стены: «Христос не был обусловлен своим телом, как мы обусловлены своим. Он являлся ученикам в том виде, в котором хотел, чтобы они его увидели, с единственной целью — показать реальность воскресения».

Буквальное понимание воскресения как воссоздания, собирания заново земной плоти умершего, тоже возникло в Новое время. А теперь христианское богословие так же стоит перед необходимостью заново переосмыслить человека и переформулировать идеи бессмертия в новой образной системе, с учетом цифровых и биотехнологических изменений. Как говорит протоиерей Павел — «железо не меняется, меняется операционная система. Человек остается тем же, но меняется реальность или то, что мы за нее принимаем. Нельзя не обращать внимания на развитие нейрофизиологии, психиатрии, биологии, цифровых наук». Постепенно это повлечет за собой и адаптацию похоронных практик, обновление обряда.

Но Илья Болтунов вздыхает, что все эти разговоры пока крайне далеки от российской действительности. Все его размышления о цифровизации, создании специальных приложений, которые помогали бы в один клик загружать из облака всю информацию о покойном, об «уберизации» похоронной индустрии — разбиваются о повседневность.

«Они ходят с планшетами, смартфонами, сидят в „Одноклассниках“ и во „ВКонтакте“, заказывают суши в один клик. А когда у них кто-то умирает — они тащат домой гроб. Ни скорой, ни полиции еще не было, но они уже тело помыли, одели и торопят нас: „Быстрее, мы у Лелика прицеп взяли, давайте нам гроб, а то он лежит просто так на диване!“ Дверь с петель снимают, ставят две табуретки — на них дверь, а сверху гроб. И сидят довольные, поминают». Болтунов уверен, что нельзя перейти сразу к новым технологиям, осмысленному и осознанному отношению к смерти и «перепрыгнуть ступеньку очеловечивания» обычных классических похорон. Но мы еще увидим, как это будет.