Год 1994-й. Крах Гегемона (СИ) - Михайловский Александр Борисович - Страница 60

Да, у русских была мощная держава, с которой следовало вести себя осмотрительно. Более того — им удалось создать особую цивилизацию, чьи идеи переняло полмира, а остальные полмира внимательно прислушивались. И это было опасно для нашей цивилизации. Россия несла угрозу, которая незримой, но хорошо ощущаемой тучей постоянно нависала над нами. Скольких американцев это довело до психоза! «Русские идут!» — вот что жило в каждом из нас, заставляя особо впечатлительных выбрасываться из окон и пачками глотать снотворное.

Мы боролись. Мы разрабатывали стратегии, привлекали лучшие умы, чтобы эта угроза была ликвидирована навсегда. Казалось бы, мы замахнулись на невозможное. Однако систематизированный подход и упорное стремление к достижению цели, свойственные нашему американскому народу, как всегда, помогли добиться желаемого. Американцы побеждали всегда. Потому что мы — особенный народ, можно сказать, исключительная нация. И именно нам предназначалось владеть этим миром и диктовать остальным свои правила. В конце концов, что в этом плохого? Мы смогли бы обеспечить порядок по всему земному шару, наладить крепкую, нерушимую систему. Русские к такому не способны. Семьдесят три года они жили под властью коммунистической химеры, однако при этом заставляя остальных трястись от страха, что они придут и заставят жить по своим правилам.

Но вот подкосились глиняные ноги этого колосса — Советского союза — и он рухнул и стал разлагаться, так как быстро похоронить его и было невозможно; все процессы должны были идти естественным путем, и оставалось только ждать, попутно роя гиганту могилу. И мы делали это старательно: готовились сделать страны Восточной Европы членами блока НАТО, обрабатывали в соответствующем ключе правительства постсоветских стран и через своих советников-агентов старались окончательно и необратимо деморализовать и разрушить российскую государственность.

Гибель и разложение колосса не могло не породить соответствующих созданий. Точно крупный опарыш, наевшийся мертвечины, из недр павшей коммунистической действительности вылез на свет мистер Ельцин, алчный честолюбец, алкоголик и просто дурак… В Америке такой человек не смог бы стать даже мэром мелкого городка. Но эти недалекие русские, убегая из голодного коммунистического «рая», выбрали себе его главой государства, а, как известно, у каждого народа такой президент, какого он заслуживает.

«Друг Борис» не замечал моего презрения, которое я, впрочем, тщательно скрывал. Это был идеальный президент для России, просто подарок: он не артачился, на все соглашался, и, самое главное, буквально преклонялся перед нашей державой. Он так хотел нашей дружбы и расположения, что напоминал пса, подобострастно виляющего хвостом перед хозяином за подачку. И мы его заботливо подкармливали, хвалили и трепали по загривку, видя, что Борису плевать на свою страну. Кроме того, это был человек в стадии деградации личности, вызванной алкогольной зависимостью — настолько прогрессирующей, что грустно и одновременно забавно было смотреть на его советников, отчаянно пытающихся загладить разные его оплошности (то есть пьяные выходки).

Я ненавидел алкоголиков, и хорошо помню то чувство стыда, которое неизменно преследует близких такого человека. Таковым было мой отчим, от которого в семье было мало толку, однако этот факт сослужил мне хорошую службу: я рано научился заботиться о себе. Но главный бонус заключался в другом. О, этот бонус оказался столь значим, что я не могу не испытывать к отчиму благодарности. Это — его фамилия, которую я по собственному желанию взял в пятнадцать лет. Еще бы мне было ее не взять! Уже тогда я собирался стать большим человеком, но с родной фамилией мне это никогда бы не удалось. Там, где все решает голосование, тебя могут отвергнуть только за то, что на тебе стоит это клеймо. Моя фамилия звучала как «провал, фиаско, гниль, упадок»[20]… Еще ребенком мне частенько приходилось терпеть из-за нее насмешки.

Да, в этом смысле мне очень повезло с отчимом. Когда я стал Клинтоном, то ушли даже подростковые комплексы. Я будто переродился. Я стал ощущать себя значимым, перспективным, удачливым. Даже в зеркале я казался себе намного симпатичнее.

Впрочем, за внешность уже стоило сказать спасибо родному отцу, которого я не знал. Девчонки всегда обращали на меня внимание, но почему-то мне нравились совсем не те, кому нравился я. А в тринадцать лет у меня случилась первая любовь… Эта девушка была на два года старше, и я увивался за ней хвостиком; она же относилась ко мне как к ребенку, с оттенком дружеского покровительства, называя '«медвежонком Билли». И уже вовсю встречалась с другими, взрослыми парнями… Но она была первая, кто затронул мне что-то что-то плотское. Образ ее вызывал эротические фантазии, хотя при этом я даже и не мечтал о каком-то сближении. Я действительно любил ее, и навсегда запомнил эти зеленые глаза, румянец на щеках, пухлые коленки… Своей взрослой медлительной грацией она была похожа на большую ленивую кошку.

С тех пор мне нравились именно такие: грудастые, широкобедрые, с мягкими чертами лица, с поволокой в глазах. Но, черт возьми, среди тех, на ком я мог бы жениться, таковых не было. Ко мне проявляли интерес этакие «классические» красотки: худые и скуластые. Я, конечно, пользовался их вниманием, завязывая романы и интрижки, но своего идеала так и не нашел.

Как у меня закрутилось с Хиллари, я до сих пор не могу понять до конца. Казалось бы, она являла собой полную противоположность моему представлению о желанной женщине. Глаза ее смотрели прямо, узкое лицо выражало уверенность в себе, выдавая сильную целеустремленную натуру. Ни малейшей томности не было в ее облике. Однако она была умна и по-своему, по-особенному, очаровательна и не похожа на других. И потому не заметить ее было невозможно, так что я при встрече откровенно пялился на нее, не имея каких-то особых намерений. Но когда она заговорила со мной… В тот момент я отчего-то испытал необычайный прилив счастья. В ней мне почудилось что-то родственное — такого не возникало при общении ни с одной другой девушкой. Те, другие, все были какие-то одинаковые… И все они сразу поблекли по сравнению с Хиллари. Сам себе удивляясь, я все отчетливее понимал, что отныне мы с ней связаны навек.

После свадьбы я убедился, что эта женщина — действительно подарок судьбы. Она помогла мне добиться большого успеха. Правда, она была слишком властной, но всякий раз я понимал, что характер ее дополняет мой таким образом, что мы составляем идеальный тандем. Ее честолюбие делало ее этакой «железной леди». Да, у нас, как и в любой семье, случались и ссоры, и скандалы. Но при этом я всегда знал, что она уважает меня. Ни разу она не позволила себе высказаться в мой адрес унизительно — все ее претензии были обоснованы и четко сформулированы.

Собственно, недолго мне пришлось оставаться верным мужем. Когда я обрел существенное влияние, став губернатором штата, в моей жизни стали появляться искушения в образе женщин, с которыми приходилось работать вместе. И я хорошо ощутил преимущества своего положения. Что характерно: большинство этих женщин старались соблазнить меня не ради какого-то продвижения по службе — нет, они просто испытывали влечение ко мне как к мужчине. Мне это льстило. Хиллари была довольно холодна в постели… Секс не входил в число ее приоритетов. Собственно, в ней и не было ничего сексуального. Вся ее жизненная энергия уходила на достижение того, что мы с ней называли успехом, сходясь в понимании этого слова. И я изначально не ждал от нее бурных страстей. Но мой собственный темперамент заставлял искать необходимых впечатлений на стороне… Хиллари догадывалась, конечно. Но не поднимала эту тему. И я был ей благодарен за это. Кажется, она изначально допускала, что ее красавец муж, достигнув определенных высот, не станет особо сдерживать себя. Разумеется, я должен был соблюдать приличия, делая так, чтобы мои интрижки не стали пищей для газетчиков. И мне это неизменно удавалось. Покладистые красавицы держали рот на замке.