Год 1994-й. Крах Гегемона (СИ) - Михайловский Александр Борисович - Страница 13

А вот тут я явно попал пальцем в глаз: собеседник задумался.

— Ну хорошо, месье Сергий, — произнес он, — я тут слышал, что вы готовы обойтись без оккупации нашей милой Франции чужеземными войсками, и мешает этому только мое глупое упрямство. Допустим, я перестану упрямиться, признаю очевидное, то есть вашу победу, подпишу акт о капитуляции… И что же будет в подобном случае?

— У меня и в самом деле есть знакомые французского происхождения, которые о периоде вашего правления вспоминают с большой теплотой и ностальгией, — сказал я. — Чуть позже я вас с ними познакомлю. Их рекомендация значит для меня очень много, поэтому по Акту о капитуляции вы останетесь пожизненным президентом Франции на весь тот срок, пока глаз остер и рука тверда. Так же неизбежны будут ядерное разоружение и полный роспуск армии. Такие опасные игрушки французской нации ни к чему. От внешнего нападения вас будет защищать мой имперский протекторат, а самим становиться агрессорами я французскому государству не позволю. Так же не обсуждается выход Франции из всех европейских и евроатлантических союзов и договоров. Ваша затея с укреплением европейской интеграции была опасна в первую очередь тем, что остальные участники этого объединения находились под полным американским контролем, поэтому и НАТО и ЕЭС и МВФ и Всемирный Банк улетают со свистом во тьму внешнюю. Также я всемерно одобряю все ваши социальные программы, за исключением массового завоза иммигрантов из стран Третьего мира. Это люди не французы, и никогда ими не станут, французами не будут и их дети, поэтому, пока дело не зашло слишком далеко, эту лавочку требуется закрыть навсегда. Свожу я вас как-нибудь в Париж тридцать лет тому вперед — сами увидите, к чему привела такая дурацкая политика. Вместо завоза мигрантов повышайте лучше демографический потенциал коренных французов. Когда количество мам с колясками сравнится с числом дам с собачками, тогда вы поймете, что находитесь на правильном пути.

Видимо, по ходу этого спича у меня опять начали проявляться атрибуты Специального Исполнительного Агента, потому что Франсуа Миттеран, отступив на полшага с осторожностью спросил:

— Программа, конечно, интересная, но как же я ее смогу выполнить, если, по словам этой юной госпожи, нахожусь на краю смерти? Впрочем, то же самое мне говорили и наши французские доктора, так что ничего нового я тут не услышал. Моя болезнь неизлечима, и конец близок.

— Ваша болезнь не будет помехой долгой жизни, но только в том случае, если ей займется моя приемная дочь античная богиня Лилия, — сказал я. — Она лучший врач-маготерапевт во всех подлунных мирах, и не обращайте внимания на ее облик маленькой девочки, ибо настоящий ее возраст превышает тысячу лет…

— Святая Лилия-целительница, с твоего позволения, папочка! — перебила меня мелкая божественность, сделав книксен. — Впрочем, давай закончим с ненужными разговорами. Если этот человек сейчас тебе больше не нужен, тогда я его забираю и приступаю непосредственно к процессу врачевания. Примерно через неделю, когда болезнь в общих чертах отступит и можно будет перейти к амбулаторному лечению, получишь его обратно вполне пригодным к употреблению, и только тогда станешь разговаривать с ним политические разговоры о том, сколько и кому вешать в граммах.

— Хорошо, Лилия, — согласился я, — так и поступим.

Моя приемная дочь взяла французского президента за руку, хлоп — и их уже нет. Кстати, неделя в ванне — это очень много, за такое время Дух Города сумеет поставить пациенту все обучающие лекции-сны, сколько у него их есть. И разговаривать тогда с ним будет проще, а не так, как сейчас, когда из его головы через слово лезут европейские заблуждения и предубеждения. Даже в очень умную голову можно напихать столько глупостей, что хватит на всех пациентов Бедлама. Но что поделать, если такова вся европейская цивилизация, и чем выше мир, тем становится хуже.

1 февраля 1992 года, 19:40 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый»

Журналист-расследователь Дмитрий Юрьевич Холодов

Шаг в другой мир оказался для меня шагом в новую жизнь. Я чувствовал себя так, словно и в самом деле умер, и возродился здесь, на борту — подумать только! — галактического линкора из другой цивилизации. Странно: каким бы невероятным ни казалось все произошедшее, я и мысли не допускал, что вижу сон, как, вероятно, происходит со многими, пережившими подобное приключение. Наверное, причина в том, что, имея четкое мышление дипломированного инженера, я все же не утратил детское восприятие мира. Когда мне показывают что-то удивительное, но при этом являющееся фактом, я не пытаюсь отрицать это явление, как сделало бы большинство знакомых мне гуманитариев, а стараюсь встроить его в картину мира. Да, я сохранил веру в чудо, в справедливость и доброту… И как раз потому был столь потрясен коварством того, кто вместо документов, компрометирующих господина Грачева, прислал мне мину-ловушку… а ведь я доверял этому человеку. Так быть не должно, считал я раньше, и считаю сейчас.

Мне приходилось писать о серьезных вещах, подвергаться опасностям и риску, я знал, что мои коллеги-журналисты погибали при выполнении заданий, но при этом для меня всегда существовала и другая сторона бытия — та, в которой есть место сказке и чудесам. Сотворить свой собственный мир, где добро торжествует над злом, где вечные ценности, такие, как дружба, преданность и честность, неизменно одерживают верх над подлостью, завистью и глупостью — что еще может приносить такое чувство умиротворения и радости? Мои сказочные истории, которым в нашей газете была выделена последняя полоса, были довольно популярны, делая издание еще более востребованным.

И это «пописательство» я вовсе не считал баловством. Наоборот, хотелось бы посвящать этому больше времени. В душе я ощущал себя истинным сказочником, вроде Андерсена… Однако при коллегах приходилось блюсти реноме отчаянного журналиста, специализирующегося на горячих расследованиях, что и было моим основным не то что призванием, но, скажем, так, делом чести. Кроме того, на сказочках трудно было заработать по-настоящему, и я тешил себя мечтой, что лет этак через десять-пятнадцать, когда в стране станет спокойней, а благосостояние народа вырастет, у меня получится издавать книжки для детей. Я рассчитывал, что и сам к тому времени уже женюсь и обзаведусь парочкой ребятишек. Я всегда был оптимистом. И, хоть много раз видел убитых людей, просто не мог представить себе, чтобы такое могло произойти со мной…

И вот сейчас, когда удивительные знания заполняют голову, делая меня как-то сразу мудрей, словно прожито уже лет триста, с шокирующей отчетливостью становится понятно, что лишь несколько мгновений отделяло мою жизнь от страшной черты, за которой нет уже ничего. Слезы матери, отца, брата и сестры, их неизбывное горе… И — незавершенное дело. Не доведенное мной до справедливого конца. По моей ли глупости и доверчивости? Да. Несомненно. Мне всегда было свойственно судить других по себе. Мне не хватало здоровой подозрительности, звериного чутья — всего того, что можно назвать чувством самосохранения. Много раз судьба уберегала меня от беды, и в какой-то момент стало казаться, что так будет вечно. Многие риски были мной недооценены, и только теперь приходит понимание, что спасало меня ни что иное, как чудо. Ибо они и вправду есть, эти самые чудеса…

И сейчас, набравшись вселенской мудрости в этом «гипнопедическом классе», я понял много такого, от чего мою душу словно проскребло изнутри металлической щеткой. До боли, до крови… Но таким образом я очищался. От заблуждений, от легковесности, от наивности. Я и вправду возрождался — уже другим, ЗНАЮЩИМ. И перед мысленным взором стояли, как на большом экране, две картинки: мое разорванное тело в кабинете редакции — и я, живой, улыбающийся, сильный и бодрый, шагающий по широкой бесконечной залитой солнцем дороге. Меня спасли — следовательно, я имею ценность для своих спасителей. Впрочем, я уже осознаю эту ценность всем своим существом. Но заключается она не в том, чтобы служить интересам этих людей, а в том, чтобы служить человечеству, как бы пафосно это ни звучало.